КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — КОРОЛЬ?

Начнем с Адама

Шел 1864 год, конец американской Гражданской войны был уже не за горами. В госпитале Атланты, штат Джорджия, лежал молодой человек с длинным худым лицом и темными, широко расставленными, горящими глазами. Молодой человек умирал. Он ждал смерти и хотел ее. Пуля попала ему в ногу, началось заражение, рана смердела и болела. Но муки душевные, как говорили в старину, были страшнее физических ран. «Я умру, — пишет он в дневнике, — и меня минует развязка войны и горечь поражения. Я прожил жизнь, не сделав никому добра, и видел, как другие страдают за мою вину...»

Его вина была велика. Он обманул друга, и тот покончил с собой. С тех пор Касс Мастерн — юноша с горящими глазами — не находил себе места в этой жизни. Со свойственной или скорее приписываемой тому веку экзальтацией он ощущал себя «величайшим из грешников и проказой на теле человечества». Он знал, что «все это — и смерть моего друга, и предательство по отношению к Фебе, страдания, ярость и душевная перемена в женщине, которую я любил, — все это было следствием моего греха и вероломства и произросло, как ветви из единого ствола или листья из единой ветви. Или же, если представить себе это по-другому, мой подлый поступок отозвался дрожью во всем мироздании, отзвук его рос и рос и расходился все дальше, и никто не знает, когда он замрет...»

«...Мой подлый поступок отозвался дрожью во всем мироздании...»

В вонючем госпитале Атланты в 1864 году — на исходе долгой, кровопролитной войны — молодой человек умирал от душевных мук. В наши дни от этого не умирают. Не умирают? Но почему тогда Касс Мастерн оказался в центре современного повествования? Чтобы была еще одна история?

Их и так много в романе Роберта Пенна Уоррена — кстати, куда более увлекательных, во всяком случае менее назидательных. Но автору нужна была именно назидательность. Если бы у Америки была история хотя бы такая же долгая, как у Европы, он бы, наверное, поселил своего Касса Мастерна в классических веках — рядом с Ромео и Джульеттой, Отелло, Макбетом, королем Лиром, ибо ему нужен был не просто человек, а человек-манифест, декларация, программа, человек-символ, свободный от подробности реализма. Быть может, он даже не придумывал бы его, а просто нашел у «какого-нибудь» американского Шекспира. Но у Америки нет такой истории и нет такой литературы, и автору пришлось самому написать своего Мастерна в качестве классического героя. Его судьба служит нравственным камертоном романа.

Век спустя другой, уже современный, герой Роберта Пенна Уоррена — студент-историк и дальний родственник Касса Мастерна Джек Бёрден найдет его дневники и постарается разобраться в его жизни. И странное дело: выводы, которые он будет делать по мере своего исторического исследования, окажутся важны и ему самому. Постигая Касса Мастерна, он постигает и самого себя. И другие герои романа (причем самые разные: Вилли Старк, и Адам Стентон, и судья Ирвин) тоже окажутся родственниками Кассу Мастерну, не по крови — по духу, ибо стержнем их существования служит все тот же проклятый «старомодный» вопрос, который когда-то мучил Касса Мастерна: что есть добродетель? Или, выражаясь менее архаическим языком: что есть добро и зло? как соотносятся идеалы и дело? как цели, которые ставят перед собой люди, связаны со средствами их достижения? Все они погибнут — судья Ирвин, и Адам Стентон, и Вилли Старк. Потому что в наше время «от душевных мук» погибают тоже...

Адам Стентон и Вилли Старк. Моральный конфликт этих двух героев составляет в романе главнейшую линию напряжения. Они явные противоположности. Как лед и пламень. Как гений и злодейство. И, конечно, гений — это Адам, а злодей из злодеев — Вилли Старк по кличке Хозяин.

Врач по профессии, Адам Стентон отдает всего себя избранному делу. Блестящий специалист, он мог бы разбогатеть, но деньги его не интересуют, с пациентов он не берет ни гроша. И самое главное — он честен, абсолютно честен. Он ни разу не запачкал своих рук сделкой или компромиссом — с людьми или собственной совестью. Он чист, как его библейский предок и тезка. Впрочем, даже чище — тому Адаму было куда легче, он был один, и неизвестно еще, как бы ужился он с людским родом. Да и прародителем человечества тот Адам, как известно, стал не без греха.

Стентон же абсолютно безгрешен. Он смотрит на мир «ясными... льдисто-голубыми» глазами: «Такие глаза и такой взгляд, — как заметил однажды друг его детства Джек Бёрден, — бывают у вашей совести в четыре часа утра».

Но вдруг в какой-то момент вы замечаете, что взгляд этих льдисто-голубых глаз чересчур холоден, ему не хватает обыкновенного человеческого тепла. И вот уже странная мысль лезет в голову: а не слишком ли безупречен Адам Стентон?

Ради работы, дела он отказал себе во всем: в семье, отдыхе, личной жизни. Казалось бы, нет оснований для самообвинений. Но вот вам задачка в духе греческих софистов: профессия врача — самая гуманная из профессий, значит, врач — самый большой гуманист? Эту задачу и пытается решить для себя Адам Стентон. Только он формулирует ее иначе. Как врач он лечит боль — самоотверженно, не щадя себя. Но исцеляет ли он зло? Увы, утвердительного ответа Адам дать не может. Вилли Старк предлагает ему стать во главе новой больницы. Больница хороша, слов нет, возможности Адама Стентона лечить если не зло, то хотя бы боль и уже этим делать добро увеличиваются многократно. Но разве можно иметь дело с Хозяином? И Адам отказывается. (Только пережитый кризис заставит его переменить решение, да и то против воли.)

Конфликт обнажается. Адам стремится делать добро и блюсти чистоту. Он знает, что только так, собственно, и можно делать добро. А если выбор жестче: делать добро или сохранить чистоту — что тогда? Адам предпочитает остаться безгрешным. В любой момент в этом скопище грязи, каким является окружающий мир, он хочет иметь моральное право бросить хотя бы самому себе: «А я чист!» Прекрасная возможность. Но вот беда: отделившись от «добра», «чистота» превращается в некую самодовлеющую величину, самосущность. Ракурс смещается, гармония идеала нарушается. И уже не только ироничный Джек Бёрден, но и Анна Стентон, сестра Адама и самый близкий ему человек, упрекает его в гордыне, «в эгоизме и гордости — что он свою гордость ставит выше всего. Выше общей пользы, выше своего долга».

В критические моменты Адаму уже трудно понять, что хорошо и что плохо, его прежде волнует: чисто — нечисто. И это опасно. В романе это приводит к трагедии. Анна Стентон полюбит Вилли Старка, полюбит, так сказать, за дело, ибо он единственный в ее жизни и вообще в романе человек, который истово делает настоящее дело, но Адам — гуманный, человечный Адам — этого не поймет. Для него любовь сестры — грехопадение, грязь. А грязь смывают только кровью. И он убивает Вилли Старка и умирает сам.

И все же он прекрасен, этот бескомпромиссный Адам Стентон. Он ошибся, быть может, но ради чистоты идеала он пошел даже на смерть.

...Нетрудно догадаться, что если Адам — герой не без упрека, то и Вилли Старк не просто злодей, хотя видимыми, да и не только видимыми чертами такового обладает в полной мере. Он политик, то есть человек, который не остановится ни перед чем, чтобы достичь своих целей. Подкупы, шантаж, расправа — вот его расхожие методы. Угрызений совести он не испытывает, только материальные соображения волнуют его. Что, например, лучше: купить противника или раздавить его? Конечно, раздавить. «Хватит с меня, накупил сволочей. Раздави его — и никаких забот, а купил — и не знаешь, сколько раз еще его придется покупать...»

Любопытно, что в Вилли Старке американский читатель сразу узнал черты Хью Лонга — губернатора штата Луизиана в 30-е годы.

Хью Лонг оставил заметный след в политической жизни США. Еще больше повезло ему в американской литературе. Можно насчитать с полдюжины романов, в кото рых прототипом героев служит Хью Лонг.

Для социолога или историка прототип — неоценимая находка. Он помогает установить ту первичную простейшую связь, которая существует между реальностью и литературой. С критиком, которого в первую очередь интересует постановка в художественном произведении нравственных проблем, дело сложней. Беллетрист относительно свободен по отношению к истории, он творит по собственному промыслу. В знакомых одеждах нам может явиться совсем иной герой. Внешнее сходство между тем завораживает. Оно невольно подводит к мысли, что и внутренне прототип и герой неразличимы. И в этом смысле прототип может даже затуманить, затемнить восприятие характера героя...

Вилли Старк написан на жизненном материале Хью Лонга. Но он не совсем Хью Лонг, а порою совсем не Хью Лонг. В борьбе Вилли Старк безжалостен и неразборчив в средствах. Но вот интересная особенность. Ни разу его тяжелая рука не поднялась на «хорошего человека». Дубина, которой Хозяин машет направо и налево, расчищая себе путь, непонятным образом довольно аккуратно попадает на головы лишь таких людей, как Крошка Дафи, Гумми Ларсон, Макмерфи, а это бессовестные дельцы, беспринципные политиканы, живущие куплей-продажей всего и вся, в том числе розничной торговлишкой собственными телами и бессмертными душами, — подонки, мразь. И когда их давят, нельзя сказать, чтобы наше нравственное чувство бунтовало. Нам даже кажется, что это, в общем, справедливо.

В этих обстоятельствах нас интересует только одно: а для чего он это делает? Для чего все эти баталии, в которых текут реки грязи и реки крови — все вперемешку. Это, конечно, борьба за власть. Но есть ли это борьба за власть ради самой власти и, следовательно, схватка с себе подобными — «пауки в банке», — или же действует какая-то иная схема?

Давайте вернемся к истокам Вилли Старка — к былому дяде Вилли из деревни. Вот он воюет с «отцами» родного городка, чтобы не допустить жульничества при постройке школы. Эта война ему стоит крошечного поста, какой он в то время занимал, заставляет вернуться на ферму... Довольно странное поведение для начинающего карьериста. Вот он проводит свою первую кампанию в масштабах штата, но на встречах с избирателями по простоте душевной всерьез произносит длинные нравоучительные речи, переполненные выкладками, цифрами и пунктами того, что, с его точки зрения, нужно населению. И, конечно, проваливается...

А вот он после ряда драматических событий, уяснив наконец, что есть что в мире политики, становится все же губернатором штата. Что же он практически делает? (Я имею в виду не интриги, не спекулятивную призрачную активность, цель которой власть, а осязаемую конструктивную деятельность.) Строит дороги, облагает корпорации налогами... Вам кажется, что перечень его дел недостаточно радикален? У вас есть лучшая программа, как осчастливить жителей американского штата Луизиана? Учтите, во всяком случае, что по роману ни один губернатор до Вилли Старка, даже благородный Стентон, отец Адама и Анны, не осуществил ничего подобного.

В романе Вилли Старк строит больницу. Это единственное его дело, которое не просто названо, а описано. По тому, как выписано отношение Старка к нему, мы видим, что это дело его жизни, а не прихоть тщеславного политика, желающего увековечить себя после смерти. Больница становится символом цели Вилли Старка. Символом дела!

И ради дела Вилли Старк готов на все. На унижение, презрение, потерю достоинства. Собственно, понятие достоинства как такового для него в отличие от Адама Стентона не существует, только интересы дела... Ну хорошо, рассуждает он, сталкиваясь с вопросами морали, он уступит и будет поступать так, как хотят того радетели чистоты, но ведь тогда он проиграет сразу и выйдет из игры. Совесть его будет чиста, но «мир-то от этого не изменится, черт подери, ни капли». Нет, пусть он лучше будет «таскать помои» и слыть «мерзавцем», но он «расшевелит клячу», будет делать свое дело.

И власть ему нужна не просто сама по себе. Нет ведь ни единого признака, что он ею пользовался для «личной выгоды». Другое дело, что он создан для сферы власти, как актер для сцены. Единственную возможность делать дело дает власть. Но как еще можно прорваться к власти и удержать ее в своих руках, если не шантажировать, не подкупать, не расправляться с неугодными?! Это Вилли Старк понял раз и навсегда. И... пошел дальше. Свой опыт он возвел в ранг философии жизни. Он придумал теорию «вселенской грязи», которая заранее оправдывала любые его сделки. «Смешная это штука — грязь, — сказал Хозяин. — Ведь если подумать, весь наш зеленый шарик состоит из грязи... А что такое бриллиант, как не кусок грязи, которому однажды стало жарко? А что сделал Господь Бог? Взял пригоршню грязи, подул на нее и сделал вас и меня, Джорджа Вашингтона и весь человеческий род, благословенный мудростью и прочими добродетелями. Так или нет?»

Итак, все есть грязь, а потому к черту радетелей чистоты. Человек творит добро и зло и сам определяет, что есть добро и что зло. Нетрудно представить себе, к чему привели бы подобные взгляды, получи они полное логическое развитие. Людей Вилли Старк презирает, они для него быдло. Но «благодетель», считающий народ быдлом, начинает с дорог, а кончить может концлагерями.

Однако события в романе, нравственное развитие самого Вилли Старка неожиданно делают крутой поворот. Впрочем, мы забегаем вперед.

А пока мы остановились на том, что, несмотря на свои грязные методы, а может быть и благодаря им, Вилли Старк по кличке Хозяин оказался «делателем», человеком дела, каким так и не смог стать Адам.

Весь роман есть в некотором роде развернутый спор между Адамом и Вилли Старком, но вот их очная ставка и буквальный спор. Поскольку это кульминация важнейшей линии романа, мне хочется привести цитату пошире.

«—Да, еще одно. Постой, док, ты знаешь Хью Милера?

— Да, — сказал Адам, — знаю.

— Ну так вот, он работал со мной... генеральным прокурором — и ушел в отставку. А знаешь почему? — И продолжал, не дожидаясь ответа: — Он ушел в отставку потому, что не хотел пачкать ручки. Хотел дом строить, да не знал, что кирпичи из грязи лепят. Он был вроде того человека, который любит бифштексы, но не любит думать о бойне, потому что там нехорошие, грубые люди, на которых надо жаловаться в Общество защиты животных. Вот он и ушел... И хотел он... последней пустяковины... Знаешь какой? — Он пытливо смотрел на Адама.

— Какой? — сказал Адам после долгой паузы.

— Добра. Да, самого простого, обыкновенного добра... Ты должен сделать его, док, если хочешь его. И должен сделать его из зла. Зла. Знаешь почему, док? — Он тяжело приподнялся в старом кресле, подался вперед, уперев руки в колени и задрав плечи, и из-под волос, упавших на глаза, уставился в лицо Адаму. — Из зла,— повторил он. — Знаешь почему? Потому что его больше не из чего сделать. — И, снова развалившись в кресле, ласково повторил: — Это ты знаешь, док?

Адам молчал».

Адам молчал, потому что моральная победа Хозяина была чистой. Циничный, неразборчивый в средствах Вилли Старк оказался выше стерильно-чистого, пунктуально-честного Адама.

Но почему тогда Вилли Старк все же пришел к Адаму, почему именно ему предложил руководство своей больницей? Да потому что он чувствовал, что дело его жизни — больница — требует чистых рук, а чистые руки были только у Адама. Так, значит, нужны все-таки чистые руки в этом грязнейшем из миров. Реванш Адама состоялся. Он, собственно, состоялся гораздо раньше, просто мы этого не замечали, оглушенные демонстративным цинизмом Вилли Старка — политика.

Да, Старк — делец и политик. В каком-то смысле он и Крошка Дафи — близнецы, хотя Хозяин всячески помыкает Крошкой, кличет его не иначе как вонючкой, Иудой Искариотом, заставляет ползать на животе и умываться плевками. Наблюдательный Джек Бёрден так и отметит для себя: «Странный вывих природы сделал Крошку Дафи вторым “я” Вилли Старка. Но кто в этом случае первое “я” Вилли Старка?» Ответ может показаться удивительным: Адам. Тот самый Адам, который до сих пор казался его полной, полярной противоположностью и от руки которого ему суждено погибнуть. Но Вилли Старк потому и погиб от руки Адама, что не был его противоположностью. У них были разные, действительно противоположные взгляды на средства достижения идеала, но оба они были людьми с идеалами. Адам Стентон не понимал этого, Вилли Старк это чувствовал.

«Ты большой человек, док, — сказал он, — и не верь, если тебя станут в этом разубеждать...» Это Вилли Старк «как бы подводит итог» тому философскому разговору с Адамом Стентоном.

А вот уже в конце романа, получив от Адама пулю в живот, он лежит на больничной койке — на смертном одре, и мучается, и не может до конца понять, почему Адам стрелял в него.

«— Я ничего ему не сделал, — сказал он...

Он снова умолк, глаза его помутнели. Потом он сказал:

— Он был ничего, док...

Я ждал, но казалось, что он больше не заговорит... Но глаза снова просветлели. Он сказал:

— Все могло пойти по-другому, Джек...

Он напрягся...

— Ты должен в это верить, — сказал он сипло... — Ты должен, — настаивал он. — Ты должен в это верить... Даже теперь все могло бы пойти по-другому, — прошептал он. — Если бы не это, все могло бы пойти по-другому... даже теперь».

Вилли Старк не был антиподом Адама Стентона, он был его антитезой. Антиподом был Крошка Дафи.

Странный вывих природы сделал Вилли Старка «двуличностью». Не двуличным, а двуликим в изначальном смысле этого слова, единым в двух лицах. В нем до поры уживались Крошка Дафи и Адам Стентон — кошмарный союз. И что еще более чудовищно, Крошка Дафи обслуживал Адама Стентона. Адам Стентон в Вилли Старке выбирал цель — построить больницу, лучшую в стране, так что «последний бедняк в штате сможет прийти туда и получить любое лечение задаром...» Крошка Дафи пробивал эту цель.

Но странный вывих природы не мог существовать долго. Крошка Дафи не мог не пытаться нажиться на любом, пусть самом чистом деле, а Адам Стентон не мог этого принять, потому что он понимал, что чистое дело, на котором наживаются, теряет свою чистоту. Такова уж природа вещей, как сказал, правда, по другому поводу, Вилли Старк. Какая-то из двух сущностей в нем должна была погибнуть, чтобы другая могла безраздельно торжествовать. И вот уже Крошка Дафи в Вилли Старке начинает душить в нем Адама Стентона. Ему это нетрудно сделать, потому что политика, которой живет Вилли Старк, это его, Крошкина, сфера и среда.

Логика борьбы за власть не оставляет ничего святого. Чтобы перекупить одного из своих противников — Гумми Ларсона, ибо он не может всех их раздавить, Вилли Старк вынужден отдать ему подряд на строительство больницы. Дело жизни превращается в разменную монету политики, в вульгарное средство подкупа. Невольно Вилли Старк предает Адама.

Круг предательства в романе не замыкается. На наших глазах Вилли Старк делает лишь первый шаг. И тут случается непредвиденное: Вилли Старк теряет сына. Трагедия проясняет зрение, отрешает от низких забот. В тяжкий час обретения истины Вилли Старк пытается освободиться от цепкой власти своего внутреннего Крошки Дафи и тем самым от противоестественной «двуличности». Он рвет контракт с Гумми Ларсоном. Развязка наступает мгновенно. В страхе остаться не у дел, Крошка Дафи (уже реальный, а не символический), сыграв на болезненном чувстве чести Адама Стентона (тоже реального, а не символического), вкладывает ему в руку пистолет (почти игрушечный, но уж абсолютно реальный) и заставляет выстрелить в Вилли Старка. В тот самый момент, когда Вилли Старк делает выбор в пользу Адама Стентона, Крошка Дафи одним выстрелом убирает со своего пути обоих. Для заурядного дельца, каким он был, операция почти гениальная...

Адам Стентон погиб в романе из-за невозможности достичь идеала чистыми средствами. Вилли Старк — потому что нарушил нравственный закон, по которому средства достижения цели не могут противоречить самой цели. Грязные средства, к которым прибегал Вилли Старк, должны были убить цель, которую он перед собой ставил. Расплатившись высочайшей ценой — потерей сына, — он попытался вернуть чистоту этой цели. И тогда они убили его самого.

И все же кто виноват? Автор дает классический для поэта ответ, великолепный и недостаточный одновременно, — «страшная негармоничность их века». Идеал может воплотиться только в деле. Вне дела он в лучшем случае слово, надежда, звук. Но дело, сам процесс воплощения убивает идеал. Такие времена.

Это очень грустный роман — «Вся королевская рать». В нем почти все герои, близкие автору, погибают. Лишь женщин щадит писатель — он южанин и джентльмен и придерживается той, в общем-то, здравой точки зрения, что дела на этой земле должны делать мужчины, а женская доля и долг — помогать им, любить, служить тылом. Умирать — это тоже работа мужчин.

И вот они все погибают. Зато здравствуют Крошка Дафи, Гумми Ларсон...

Автор заранее предсказал этот финал. В истории-притче о Кассе Мастерне погибает Касс, а его брат и антипод Гилберт остается жить. Он живет до «94 или 95 лет» — целый век, переживает три исторические эпохи и в каждой из них процветает. Он делец, а дельцы вечны. Позиция дельца с позиций нравственности безупречна: он просто лишен нравственности. Если делец обанкротился, это говорит о том, что он плохой делец, а не о том, что быть дельцом плохо. Плохо быть человеком с совестью, честью, идеалами.

Правда, для Джека Бёрдена — «я» романа, от имени которого ведется повествование, — все кончается идиллическим хэппи-эндом. Он женится на Анне, которую любил всю жизнь, и уезжает. Но эта странная идиллия — хэппи-энд посреди трупов. Выжившим остается уйти. Куда? Неизвестно.

Это очень грустный и все-таки удивительно светлый роман. Симпатии автора безусловны. Для дельцов типа Крошки Дафи, Гумми Ларсона у него есть только одно чувство — брезгливость и одна краска — убийственная сатира. Но, увы, в жизни убивает не сатира и не литературный гнев... Человеку в этом бездушном мире Роберт Пенн Уоррен предложить не может ничего, кроме страданий, мучений, может быть, смерти. И все же поверьте на слово старому мастеру: быть человеком — единственно достойный выход.

Гуманизм ничего бы не стоил, если бы за него не приходилось платить порой самой высокой ценой.

1970 г.

В поисках тайны имени

Но почему «Вся королевская рать»? Что означает само название романа? Совершенно очевидно, что в нем какой-то смысл, символ, намек. Только какой?

Лучше всех на этот вопрос мог бы ответить автор. Во время американской командировки осенью 1971 года я попытался встретиться с Робертом Пенном Уорреном. Последние годы он читал лекции в Йельском университете, что неподалеку от Нью-Йорка. Увы, меня ждало разочарование. Встретил меня лишь профессионально любезный и обстоятельный «public relations’ man» — один из тех, кто отвечает за внешние связи старейшего колледжа, входящего в «плюшевую лигу» Америки (на языке местных ценников это означает признание крайнего аристократизма). Мне было сообщено, что мистер Уоррен получил академический отпуск и находится сейчас в Европе. Увы...

После автора следующим «по рангу» авторитетом, наверное, является переводчик. К слову сказать, блистательный, точный и в букве и по духу перевод Виктора Голышева — одна из причин, почему роман этот сразу же после выхода на русский язык стал столь заметным явлением в нашей духовной жизни. Одному москвичу дозвониться до другого не составляет труда.

— Да нет, конечно же, это не просто так, — был ответ. — Уоррен — писатель изысканный. Сложные литературные, библейские и прочие ассоциации в его духе и вообще в духе южной ветви американской литературы, а Уоррен к тому же еще и изысканный поэт. Вряд ли можно дать однозначный ответ, скорее всего их больше, чем один. Но есть след очевидный. Он ведет к «Алисе» Льюиса Кэрролла...

Итак, «Сквозь зеркало»...

Помните считалочку про Хампти-Дампти или Шалтая-Болтая, как его окрестил по-русски Самуил Маршак? Вот эти строки:

Шалтай-Болтай сидел на стене.

Шалтай-Болтай свалился во сне.

Вся королевская конница, вся королевская рать

Не может Шалтая,

Не может Болтая,

Шалтая-Болтая,

Болтая-Шалтая,

Шалтая-Болтая собрать!

Тяжелый случай.

Впрочем, не только для бедолаги Шалтая-Болтая, выбравшего столь неудачное место для сна... Строки были явно те, на этот счет сомнений не оставалось, но искомый смысл ускользал. Детская считалочка оказалась не так проста.

Правда, заглянув в послесловие к отдельному изданию романа, я увидел, что в нем все замечательно объяснено: «Образ спящего и “разбивающегося” на куски Шалтая-Болтая проходит через весь роман. Это и Вилли Старк, который утратил природную цельность, став губернатором, и Джек Бёрден, другой герой романа, тоже раздираемый противоречиями, да и все современное антагонистическое общество». Шалтай-Болтай — это все современное антагонистическое общество. Исчерпывающий ответ, ничего не скажешь. И все же...

Английский текст тоже не принес ясности. Перевод был корректен. Пожалуй, только имена оставляли какую-то надежду. Прежде всего строка, давшая название роману «Аll the King’s Men» — буквально это «Все люди короля»...

Шалтай-Болтай (Humpty Dumpty) звучит прекрасно, но все-таки что означает Хампти-Дампти? Не будем задавать наивных вопросов подобно маленькой Алисе: «Разве имя должно что-то значить?» Ибо каждый помнит, что ответил ей Шалтай: «Конечно... Возьмем, к примеру, мое имя: оно выражает мою суть! Замечательную и чудесную суть!» (При этом Шалтай фыркнул, отмечает то ли Алиса, то ли автор.)

Насчет замечательной и чудесной действительно можно поспорить, но Хампти-Дампти означает коротышка, горбун. Это если прибегнуть не к поэзии, а к словарю. Впрочем, можно прибегнуть и к поэзии:

Меня природа лживая согнула

И обделила красотой и ростом.

Уродлив, исковеркан и до срока

Я послан в мир живой; я недоделан —

Такой убогий и хромой, что псы,

Когда пред ними ковыляю, лают.

(Перевела Анна Радлова)

По шекспировской драме таков автопортрет Ричарда, герцога Глостера, а позже короля Ричарда III. (Не в этом ли признается сам Шалтай Льюиса Кэрролла, когда говорит Алисе, что про него «могли написать» в одной книжке, а именно в «Истории Англии»?)

Ричард III — фигура примечательная не только из-за горба, особенно в трактовке Шекспира, а для романтика Уоррена, наверное, шекспировский образ более реален, чем само историческое лицо. Урод был еще и чудовищем.

Чем в этот мирный и тщедушный век

Мне наслаждаться? Разве что глядеть

На тень мою, что солнце удлиняет,

Да толковать мне о своем уродстве?

Раз не дано любовными речами

Мне занимать болтливый пышный век,

Решился стать я подлецом...

Прервем на этом классическую цитату и перескажем дальнейшее своими словами.

Решимость стать подлецом, конечно, не самоцель, это средство. У цели было другое имя — корона, власть. И Ричард стремится к ней любой ценой — предательства, подлости, братоубийства. Добивается своего и... оказывается сокрушенным.

...тиран кровавый и убийца,

В крови поднявшейся, в крови живущий,

Не разбиравший средств, ведущих к цели...

Чего больше в последней строке — прозаизма или прозрения? «Не разбиравший средств, ведущих к цели...» Символический фон проясняется. История вознесения и падения Хампти-Дампти — горбуна Ричарда III, — пожалуй, ближе подводит нас к ответу.

И все же это еще часть ответа. Другая его часть таилась не в литературе, а в жизни. И нашлась она тогда, когда я не ждал и даже, казалось, не искал ответа.

Это было в Новом Орлеане. Я делал то, что делает каждый журналист, оказываясь на новом месте, особенно если командировка его проходит под знаком «вольной охоты». Я шел по следу.

Новый Орлеан — это порт, второй в стране. Отсюда отправляется многое из того, что родит изобильная земля по обе стороны от царственной Миссисипи или что сработано на предприятиях срединной Америки, а это, худо-бедно, полстраны. И он же главные врата, через которые на американский рынок поступают сырье и товары из Латинской Америки и других районов земного шара. Но сейчас меня не очень увлекали экспортно-импортные грузопотоки — вся эта прорва железа и стали, химикалий и текстиля, хлопка и зерна, нефтепродуктов и молока и то, что поспешает им навстречу: нефть и бананы, животное и растительное масло, сахар и краски... След, который я взял, был скорее эфемерен — из области преданий и настроений.

В стране, обделенной историей, Новый Орлеан едва ли не единственный может претендовать на своеобразную уникальность. Конечно, в большей своей части город мало чем отличался от рядовых своих собратьев — то же не без унылости торжество бетона, железа, стекла. Но есть здесь уголок нетрадиционный, на этой земле ни на что не похожий. Архитектурно Vieux Carré — Французский квартал — скорее сколок с матушки Европы, малый и тем более милый. Дома здесь, кажется, перенеслись прямо из испанской или французской провинции — дворики, портики, анфилады, кружевные чугунные решетки. Улицы носят не номера, но имена: Тулузская, Бургундская, Дофинская, Бурбонская... Правда, аромат французской истории забивают сочные запахи французской, креольской, латиноамериканской кухни и виски «бурбон», да и цвета Бурбон-стрит определяют не белые королевские лилии, скорее красные фонари. Профессия Французского квартала — «клубничка», по этой части он прекрасно оборудован. Днем Бурбон-стрит — улица как улица. С наступлением темноты она превращается в грохочущую и сверкающую гирлянду «нон-стоп шоу». Традиция здесь такая.

История освоения Луизианы изобиловала разного масштаба драмами и драками. Прозванная в честь Людовика XIV, она сначала принадлежала французам, позже перешла к испанцам, потом снова вернулась к французам, чтобы в конечном счете за 15 миллионов долларов быть проданной Соединенным Штатам. Есть что вспомнить. Чаще всего из летописи извлекают один весьма фривольный факт.

Вскоре после основания Нового Орлеана в 1718 году «отец Луизианы» французский аристократ и колонизатор Бьенвиль получил с матери-родины партию в несколько сот колонистов, львиную долю которых составляли ссыльные каторжане-уголовники. А еще через несколько лет сюда был выписан пароход девиц легкого поведения — надо же было беднякам переселенцам обзаводиться потомством и строить надежный фундамент будущей добропорядочной жизни...

Двести лет назад решением отцов города в Новом Орлеане количество таверн, где подавали «путешественникам, больным, мореплавателям и коренным жителям», было ограничено цифрой шесть. В девять вечера под страхом страшной кары вплоть до конфискации имущества все кабатчики должны были закрывать свои питейные заведения. Сейчас в официальном путеводителе по городу значится 1300 баров. Большая их часть сосредоточена во Французском квартале.

Так для чего же нужна история? Практичные американцы лишены предрассудков, порождаемых возрастом. Своеобразная архитектура, исторические реминисценции Французского квартала — чем не задник для всеамериканской ярмарки веселья.

Я шел по следу новоорлеанских традиций, и он неминуемо должен был вывести меня к джазу. Здесь он родился. Отсюда вышел. Но и остался тоже. Джаз развивался, его противоречивые и всегда полные удивительной жизненной силы побеги захватывали в свой полон все новые территории и поколения... В колыбели же он оставался по преимуществу таким, каким был когда-то.

Жить прошлым или будущим? Сохранять традиции или развивать их? Дилемма для «колыбелей» обычная.

Само положение вроде бы обязывает принять сторону консервативную, ибо где, в конце концов, если не у истоков «беречь в нетленной чистоте для потомков» новорожденное... Дав имя первому направлению в джазе, Новый Орлеан его канонизировал. Из лаборатории джаза он превращается в музей. Впрочем, что плохого в музее?

Путь мой лежал в Презервейшн-холл (Зал сохранности, если по-русски).

Свято место это любопытно уже начиная со входа. Естественный интерес публики, в особенности туристов, к началам джаза облекается здесь в форму обязательной и недорогой благотворительности. Билетов в зал нет, но бросить в шапку сидящего у входа контролера доллар должен каждый входящий. Вроде и невелика разница, но простейшая операция приобретения билета сразу же обращается жертвованием на алтарь искусства.

Пожертвовав доллар на процветание диксиленда, я вошел внутрь и огляделся. Большая и довольно обшарпанная комната. Пучок света от сильной лампы падал на сцену сбоку. Несколько грубо сколоченных скамей да портреты на стенах — вот и вся утварь. Портреты известных джазовых музыкантов прошлого были выполнены в сугубо реалистической манере, на них были изображены в основном худые, изможденные люди.

Оркестр на сцене вполне традиционный. Труба — старый, с седым ежиком волос негр в красном галстуке и белых носках. Банджо — левша. Тромбон — некогда красивый мулат или метис с чертами лица латинского типа. Пожилой ударник. И в довершение всего лихая, почти пародийная старушка («Она старше самого Луи», — шепнул мне сосед по скамье) за фортепьяно. Единственная белая, к слову сказать. Про себя я ее сразу окрестил Красной Шапочкой, видимо, потому, что меньше всего она напоминала сказочную скромницу. Отчаянно красным платьем в горошек и пурпурной шляпкой, а главное — порывистыми, какими-то дробными движениями она скорее вызывала в памяти мультипликационную старуху Шапокляк.

Оркестр играл все известные вещи — «Чаттанугу», «Когда маршируют святые», «На берегу реки»... Играл хорошо, пожалуй, лишь чуть суховато. Впрочем, чего было ждать от пятерки людей далеко не первой молодости.

Я даже не заметил, как наступил перелом. В поведении музыкантов что-то неуловимо переменилось, в музыке зазвучал смех. Казалось, джазмены заиграли для себя. Нет, не заиграли, а как бы завели друг с другом разговор с подначками и подковырками. Вот банджо бросило несколько шутливых фраз трубе. Будучи джентльменом, труба спела что-то архигалантное в адрес фортепьяно и в тот же миг была осмеяна тромбоном. Тромбон выкинул что-то совсем неприличное, потому что весь оркестр поперхнулся от смеха, а ударник удовлетворенно покачал головой: мол, ох и дали же вы, ребята... После чего труба достала из-под себя каскетку, больше похожую на миску, и, водрузив на голову, начала вроде бы собирать свои причиндалы. Впрочем, тут же выяснилось, что уходить она никуда не собиралась. Напротив, для трубы наступил звездный миг — сольная партия, и труба справилась с ней с блеском и темпераментом, которого трудно было ожидать от бирюковатого старика, каким он был до и снова стал после своего мгновения.

Вот когда началась игра. Пришедшее вдохновение требовало самовыражения, и инструменты заспорили, каждый претендуя на соло. И каждый получил свой шанс. И из вдохновенного этого спора, из индивидуальных импровизаций родилась классическая джазовая гармония.

Последнее слово осталось за Красной Шапочкой. Когда наступил ее черед, она обернулась к публике и запела. Красная Шапочка пела, но звука ее голоса не было слышно, хотя все остальные инструменты сразу же утишились, — голоса у нее давно уже не было. Ее не было слышно, но она пела — это было видно! Видно по отчаянным движениям ярко, не по возрасту накрашенных губ, по тому, как она лихо притопывает ножкой и все приплясывает на своем крутящемся стуле в такт. Видно! Зрелище это, наверное, могло вызвать смех, но почему-то вызывало слезы. И когда зал увидел, что она кончила петь, то разразился такими аплодисментами, какими не удостаивал никого из ее партнеров. Возраст есть возраст, с ним ничего не поделаешь, но она была звездой джаза и осталась ею — пусть в этом джазе стариков и теней, и зал аплодировал ей за дерзкую верность призванию и себе.

...Историю джаза, его святыни и довольно богатую фонотеку, записи из которой можно тут же на месте прослушать, хранит Музей джаза, организованный в 1961 году Джазовым клубом Нового Орлеана.

Джаз не был ни чистопородным, ни даже законнорожденным ребенком. Он был бастардом новоорлеанской улицы, где счастливо повстречались африканские ритмы и медь европейского духового оркестра. На генеалогическом древе, что изображено в музее, корни джаза извилисты: фанфарная музыка, баллады, религиозные песнопения, рэгтайм, песни креолов, трудовые песни, блюзы, африканская музыка... Если не считать струи блюзовой и спиричуалз, не был джаз и сколько-нибудь респектабельной или хотя бы приличной музой. Совсем наоборот. Его породила вольная стихия многонационального, многорасового, разно-культурного Нового Орлеана, апофеозом которой служит знаменитый «Mardi gras» («жирный вторник) — карнавал-хэппенинг, маскарадное исступление. Другого такого «жирного вторника» нет в Штатах нигде.

Но это еще цветочки. Долгое время полигоном джаза, во всяком случае прибежищем для джазменов, обеспечивающим приют и пропитание, был Сторивиль, а это район специфический. Здесь была столица «веселого бизнеса» и поселение новоорлеанских дев. Нет, проституция не узаконивалась, упаси господь, но она легализовалась весьма своеобразным и характерным для нравов Нового Орлеана документом. Короткая выдержка поможет представить его стиль и смысл: «Да будет постановлено Городским советом Нового Орлеана, что раздел первый Уложения 13032-С, во всем прочем сохраняемого в полной силе и неизменности, данным актом поправляется следующим образом: впредь начиная с 1 октября 1897 года объявляется незаконным для любой проститутки или женщины, известной отъявленным распутством, занимать, обретаться или ночевать в любом доме, комнате или чулане, размещаемом вне следующих пределов...» Далее назывались границы Сторивиля (названного так в честь хитроумного автора поправки городского старшины Сиднея Стори). В основном они включали в себя лучшую часть Французского квартала. Так же строго указывалась зона, за пределами которой объявлялись вне закона «кабаре и танцы типа канкана». Как видите, «веселый бизнес» в Сторивиле не разрешался, просто он запрещался в остальной черте города. Трудно не восхититься мудростью и целомудренностью городских голов. Полиция и политики (или, как их называют на местном жаргоне, политические «мальчики») считали своим долгом стоять на страже священной привилегии Сторивиля.

Нет, не был джаз приличной музой, что не мешало ему стать единственным исконно американским искусством. Со своими гениями и божествами, вернее королями. Королевской клички Кинга за все время царствия джаза на американской земле удостоились немногие. Бадди Болден, Фредди Кеппард, Джо Кинг Оливер... — самые первые короли, избранные из избранных. Знаки их былой славы — музыкальные скипетры и державы — выставлены в Музее джаза... Ну и, конечно, король королей, кумир Нового Орлеана, несравненный Сачмо (от английского Satchel Mouth (Рот - Меха) — Луи Армстронг, официально объявленный «бессмертным в джазе».

Экспозиция, посвященная Луи Армстронгу, самая большая в музее, и начинается она с тех давних времен на заре века, когда не был он ни бессмертным, ни великим, а был просто сыном одной из тех женщин, которым, по известному уложению, не разрешалось обретаться вне пределов Сторивиля, — маленьким черным мальчишкой, предоставленным самому себе и улице. И он воспринял уроки улицы сполна, но, к счастью для паренька, обладавшего задорным голосом (тенорком, между прочим), среди этих уроков были и уроки музыки. На стенде музея первая труба, на которой Луи учился играть. А вот первая труба, принадлежавшая лично Луи, — подарок капитана Джозефа Джоунса, начальника исправительной колонии для цветных подростков, где будущий бессмертный исправлял огрехи уличного воспитания. Тут же бесчисленные трофеи, завоеванные Луи Армстронгом за годы его триумфальной карьеры, — мировое признание того, что капитан Джозеф Джоунс, к счастью, оказался человеком с верным чутьем и хорошим слухом.

Мир в музее, разместившемся в подвальном помещении отеля «Роял Сонеста», что на углу Бурбон- и Конти-стрит, был тих и покоен. Ни один посторонний звук не проникал сюда. От стенда к стенду одна лишь музыка и никакой политики — что может быть лучше... И в этой благостной тишине я вдруг почувствовал, как гончая, которая есть в каждом журналисте, встрепенулась. И в ту же секунду за витриной я увидел лист бумаги, испещренный нотными знаками, со следующими словами, которые прозвучали для меня слаще любой музыки: «“Каждый человек — король” (“Every man а king”), популярная песенка. Слова и музыка Хью П.Лонга и Кастро Карразо». И тогда я понял, что мои бесцельные блуждания по Новому Орлеану не были так уж бесцельны. Что, сам не отдавая себе в этом отчета, я все время искал. Лихорадочно искал жизненные следы, которые привели бы к тайне названия романа Уоррена: ведь Луизиана и была той почвой, на которой развивались события романа. Что невольно мое пребывание в Новом Орлеане, все встречи и наблюдения оказались окрашены в тона «Всей королевской рати». Что атмосфера города и романа переплелись, перемешались во мне, наполнив друг друга дополнительным смыслом.

Внутренне уже поверив в успех, но из суеверия все еще не желая окончательно в этом признаться, я подошел к единственной смотрительнице музея и спросил, что это за «популярная песенка» и почему у ее автора те же имя и фамилия, что и у бывшего губернатора Луизианы Хью Лонга.

— Да это он и есть, — любезно ответила женщина, — самый известный наш политический деятель. Он сочинил слова песни, а его друг музыкант Карразо положил их на музыку. Эту песню всегда исполняли на митингах, которые устраивал Хью Лонг. Здесь, в Луизиане, ее знают все. Кстати, она у него не единственная.

(Позже я обнаружил воспоминания Кастро Карразо о том, как у них с его именитым соавтором протекал творческий процесс. В один прекрасный день в самый разгар предвыборной кампании, вспоминает Карразо, Хью Лонг позвонил из Батон-Ружа, столицы штата. «Приезжай немедленно, — сказал он, — дело неотложное, у меня есть слова, позарез нужна мелодия». Через день Карразо был уже в Батон-Руже, а через два «Каждый человек — король», песня, ставшая гимном Хью Лонга, начала свое победное шествие по всему штату.)

Вот подстрочный перевод этой песенки, впрочем, и в оригинале вирши не отличаются особой изысканностью рифмы или размера. Так сказать, безразмерные вирши.

Не спи, Америка, не унывай,

Земля правдивых и смелых.

Крова и хлеба хватит на всех.

Ведь всему хозяева — вы.

В солнечном июне или в декабре.

Осенью или весной

Будет вечный мир на земле,

Сосед соседу друг,

И каждый человек — король.

Припев:

Каждый человек — король,

Каждый человек — король,

И будь ты даже миллионер,

Другие не должны остаться без доли.

Богатства хватит на всех.

Итак, «Аll the King’s Men» — «Все люди короля» против «Every man а king» — «Каждый человек — король». Алисина строчка, сама по себе таинственно-многозначная, была еще и формулой-оборотнем, перевертышем по отношению к девизу политика, послужившего прототипом для главного героя романа. Вот вам еще одно доказательство того, что Вилли Старк не совсем Хью Лонг, а в чем-то самом существенном для романиста совсем не Хью Лонг.

А общего у них действительно много — у Вилли Старка и Хью Лонга, обманчиво много. Факты, даты, вся внешняя жизненная канва — от начала и до конца, вплоть до пули молодого врача, которая поставила точку беспредельным амбициям Лонга. Чтобы убедиться в этом, давайте перелистаем вместе автобиографию Хью Лонга. Она так и называется: «Каждый человек — король».

1971 г.

Вилли Старк против Хью Лонга

Подобно «дяде Вилли», Хью Лонг был тоже из деревни. Но «голодранцем», «вахлаком» или «мякинной головой» он не был, хотя не упускал случая козырнуть своим «простонародным» происхождением: в то время, да и не только в то, это было выгодно для политической карьеры. Впрочем, богатой его семья не была. Чтобы получить юридическое образование, Лонг был вынужден на некоторое время податься в коммивояжеры: ходил по домам, собирал заказы на разные товары, а заодно продавал поваренные книги и рекламы ради устраивал соревнования среди домохозяек — кто лучше испечет пирог. Учился он тоже сам — не в университете, а дома, корпя над учебниками по шестнадцать и больше часов в день. Зато, когда ему стукнул двадцать один год, штат Луизиана получил испеченного по всей форме юриста.

Первое самостоятельное дело Хью Лонга, строго говоря, не имеет прямого отношения к развитию его политической карьеры или к логике нашего повествования, но было оно настолько колоритно, что, кажется, сошло прямо со страниц южного романа.

В родном городишке Хью Лонга Уинфилде, где он приступил к своим новым обязанностям, проживал некто Коул Джонсон, бездельник и игрок. Впрочем, таким он был при жизни, смерть же все исправляет, ибо «о мертвых — хорошо либо ничего». Только угораздило Коула Джонсона почить в бозе не дома, а в благотворительной больнице, откуда деревенские родичи усопшего и попросили доставить им тело для устройства приличных похорон. Но поскольку жили они милях в шестнадцати, а дороги в город были плохие, то сделали это не прямо, а позвонили Оскару К.Аллену, в чьей лавке покойный имел обыкновение покупать все необходимое, и попросили его передать их просьбу администрации больницы. Что тот и сделал.

Наутро хорошо запакованный труп был доставлен в лавку, а оттуда, как всякий заказной товар, доставлен к месту назначения. Родичи исправно оплакивали тело до четырех утра, пока какой-то светлой голове не пришла идея заглянуть под покрывало. О ужас, взглядам плакальщиков открылась фигура джентльмена, очень мало похожего на несчастного Коула Джонсона и к тому же абсолютно чернокожего.

Когда первый шок прошел, плакальщики гурьбой отправились к адвокату.

- Адвокат, — сказали они, — что нам делать, чтобы защитить свои права?

— Что вы хотите?

— Получить тело и возмещение убытков.

— Тело вы получите, но вот убытки... С кого вы их хотите взыскать?

— Не важно с кого... Хоть с больницы.

Выяснилось, однако, что судиться с благотворительными заведениями бессмысленно, ибо закон оберегает пожертвования от иска.

— Как так! — возмутились бывшие плакальщики. — Шестнадцать миль туда да шестнадцать обратно перли этого цветного под видом нашего незабвенного дядюшки Коула, до четырех утра мы сидели с ним, а вы говорите, что нам ни копья за это не причитается?

— Только не с больницы.

— Пусть тогда платит Оскар Аллен. Кто-то же должен заплатить за то, что мы всю ночь просидели над цветным...

Первый юридический совет, который дал Хью Лонг, был, однако, не оскорбленным в лучших чувствах плакальщикам, а Оскару Аллену: пока суд да дело, скрыться от греха подальше «на рыбалку». Весьма предусмотрительно со стороны молодого законника. Оскар Аллен был его приятелем и, как выяснится, останется таким до гробовой доски — на этот раз до гробовой доски Хью Лонга. В будущей камарилье Лонга ему будет суждена заметная роль — ближайшего помощника и первого заместителя губернатора, он займет и губернаторское кресло, когда самодержец Лонг сочтет, что «штат уже можно передать в достойные руки», ибо пора переселиться в Вашингтон, в сенат, чтобы начать более крупную игру... Что-то среднее между Джеком Бёрденом и Крошкой Дафи — вот чем станет Оскар Аллен по своим обязанностям.

Впрочем, в то время до трона было еще далеко. Пока Лонг пробует силы на юридическом поприще. Он выигрывает несколько процессов против корпораций. Это было непростo и требовало изворотливости и напора, всей силы его характера, но прибыль, которую он получил, измерялась не одними деньгами. Он обрел образ защитника маленького человека от произвола больших компаний — бесценный капитал для политического карьериста. Ставя на колени сильного противника, он показывал свою силу. И может быть, самое главное он понял: большие компании зажирели и могут быть ленивы и нерасторопны, ибо развращены абсолютной властью, их можно доить, если подойти к делу с умом.

На общеамериканском фоне Луизиана в то время была довольно отсталым штатом, и нефтяные, газовые, пароходные монополии привыкли вести себя здесь подобно феодальным сюзеренам. Наступила пора ограничить их произвол, ввести его в обычные капиталистические рамки вроде тех, что существовали в других штатах. Рано или поздно это должно было случиться.

Впрочем, сейчас, с высоты времени, обладая полным знанием того, что было и как было, легко и необременительно давать умные, правильные пояснения. Тогда же нужно было действовать, и никто не собирался списывать личные убытки на счет исторического императива... Можно ли, однако, считать, что Хью Лонг действовал, ибо сразу осознал объективную потребность штата? Вряд ли. На этом этапе он скорее учуял золотую жилу, которую будет потом разрабатывать всю жизнь. Очень скоро он занял пост главы железнодорожной комиссии — во всем арсенале политических средств штата, пожалуй, не было лучшего инструмента давления на корпорации. Пост этот стал трамплином, стартовой площадкой.

Ну а как насчет первых разочарований в политике и от политики, холодного, отрезвляющего душа откровений, приводящих к мучительной переоценке ценностей? Помните ведь историю Вилли Старка?

Были они и у Хью Лонга. Он вспоминает: «Однажды (еще в адвокатскую бытность), когда я внес поправку к законопроекту на обсуждение одной из комиссий, председательствующий спросил меня:

— Кого ты представляешь?

— Несколько тысяч простых тружеников, — ответил я.

— Они тебе что-нибудь платят?

— Нет, — ответил я.

— Кажется, они соображают, что делают.

Присутствующие довольно заржали...»

Тем все и кончилось. На этот раз. Да, разочарования были. Но это были разочарования от собственной слабости, неумелости, неповоротливости в «коридорах власти», как мы бы сказали сегодня. И порождали они не столько презрение и ненависть к «старому новоорлеанскому аппарату», в руках которого сосредоточивалось все и вся, сколько честолюбивое до зуда желание прорваться, стать своим, занять достойное место в нем.

Что ж, стремление по-своему титаническое. И вот что удивительно: Лонг добился своего. Он выдвинул свою кандидатуру в губернаторы и со второй попытки оседлал местный Капитолий.

В чем состоит искусство политика? Возможно, в том, чтобы уметь предугадывать замыслы противника и каждый раз обгонять его, по крайней мере, на один ход.

Хью Лонг научился проделывать это великолепно. Вся пресса против него — он открывает собственную газету «Луизианский прогресс» (когда он переберется в Вашингтон, она станет уже «Американским прогрессом»). Противник окопался в Новом Орлеане, оттуда он ведет по губернаторy ожесточенный огонь, а Лонг из своей резиденции в Батон-Руже может лишь огрызаться? Не тут-то было. Лонг грузит губернаторские пожитки на машину и эдаким «правительством на колесах» мчит в Новый Орлеан, чтобы дать бой врагу в его логове. В 1930 году Хью Лонг добивается избрания в сенат США, но как оставить штат, когда законный наследник исполнительной власти вице-губернатор Сир вышел из повиновения, начал строить собственные планы! И Лонг, напротив, остается в Батон-Руже. Отныне он именует себя «губернатором, которого избрали сенатором США». Но Сир тоже не лыком шит. Раз штат избрал Лонга сенатором США, то губернатором он быть перестает, не без основания утверждает Сир. А коль скоро пост губернатора оказался вакантным, по конституции его должен занять вице-губернатор, то есть он, Сир. Воспользовавшись непродолжительной отлучкой Лонга, он официально принимает клятву в качестве нового губернатора штата. И тут же получает удар в солнечное сплетение. Лонг отдает приказ арестовать «узурпатора» и «клятвопреступника», как только тот посмеет объявиться в стенах официальной резиденции. Одновременно объявляет свой декрет: поскольку Сир освободил пост вице-губернатора, на этот пост назначается временный председатель сената штата — сторонник Лонга, естественно. Остальное уже было делом техники.

Вот так-то.

Впрочем, это было позже. Главное испытание поджидало Лонга в самом начале его срока.

Губернаторское положение было хуже некуда, поскольку абсолютное большинство в законодательном собрании штата принадлежало его противникам. Уверенные в своих силах, они попытались провести операцию «импичмент». В ответ припертый к стене Хью Лонг применил прием, известный не только в луизианской истории под названием «round robin», что на деле означает «круговая порука»: в былые времена, направляя правителю петицию или требование, недовольные ставили свои подписи кружком, чтобы нельзя было определить, кто из них зачинщик. Чтобы «импичмент» стал реальностью, противникам Хью Лонга нужно было собрать две трети из тридцати девяти сенаторских голосов. Чтобы блокировать «импичмент», Хью Лонгу требовалось минимум четырнадцать голосов. И он добыл свой минимум в виде подписей под заранее заготовленным документом, смысл которого сводился к тому, что данные законодатели обязуются при любых условиях голосовать против «импичмента» и призывают уважаемое собрание разойтись во избежание пустой траты времени и денег. Как удалось Хью Лонгу сколотить этот круг? В какой дозировке шли увещевания, посулы, выкручивание рук? Автор автобиографии сдержан на этот счет, хотя и упоминает о рейдах к «нужным людям», о тайных встречах и долгих, за полночь, урезониваниях. Но тут уж мы можем смело обратиться к соответствующим страницам романа, не опасаюсь сгустить краски.

«...бывало и так: Хозяин сидит в машине с потушенными огнями, в переулке, возле дома, поздно за полночь. Или загородом, у ворот. Хозяин наклоняется к Рафинаду или к одному из приятелей Рафинада, Большому Гарису или Элу Перкинсу, и говорит, тихо и быстро: “Вели ему выйти. Я знаю, что он дома. Скажи, пусть лучше выйдет и поговорит со мной. А не захочет — скажи, что ты друг Эллы Лу. Тогда он зашевелится”. Или: “Спроси его, слыхал ли он о Проныре Уилсоне”. Или что-нибудь в этом роде. И вскоре выходил человек в пижамной куртке, заправленной в брюки, дрожащий, с лицом, белеющим в темноте, как мел.

И еще: Хозяин сидит в прокуренной комнате, на полу возле него — кофейник или бутылка; он говорит: “Впусти гада. Впусти”.

И когда гада впускают. Хозяин не торопясь оглядывает его с головы до ног и произносит: “Это твой последний шанс”. Он произносит это спокойно и веско. Потом он внезапно наклоняется вперед и добавляет, уже не сдерживаясь: “Сволочь ты такая, знаешь, что я могу с тобой сделать?”

И он правда мог. У него были средства».

У Хью Лонга тоже были средства. И все же, если бы он ограничился только шантажом и подкупом, его действия были бы вполне традиционны. Но он резко раздвинул сами рамки избирательной борьбы. Когда правила игры были не в его пользу, он навязывал игре свои правила. Он апеллировал к толпе.

Впрочем, в романе это прекрасно описано.

Импичмент не прошел.

Хью Лонг не просто умел считать варианты быстрее, чем его противники. Он был гениальным игроком. В чем-то он предвосхитил современные методы ведения политической борьбы в Америке. Опыт продажи поваренных книг и организации соревнований среди домохозяек он возвел в ранг политического искусства.

На заре агитационной деятельности Лонг заметил, что объявления, развешанные на уровне человеческого роста, быстро исчезают. Тогда он начал подруливать на машине по возможности вплотную к деревьям и, забравшись на крышу автомобиля, молотком с длинной рукояткой приколачивал свои плакаты на недосягаемой для рук высоте. Не торопитесь улыбаться наивности сего открытия, все-таки это были 20-е годы. Первым в Луизиане Хью Лонг начал проводить свои кампании в автомобиле. Первым в Америке он установил на своей машине громкоговоритель.

Даже грудные дети на митингах, проводимых Хью Лонгом, не пищали, во всяком случае пищали меньше, чем на других собраниях, — за этим следили люди Лонга, вооруженные сосками. Техника любой кампании продумывалась до мелочей.

Не очень, в сущности, образованный человек, Хью Лонг сразу оценил значение письменного слова и наводнил штат своими листовками. Тексты чаще всего писал он сам. Подсчитано, что за период с 1928-го по 1935-й год в Луизиане было распространено 26 миллионов лонговских агиток (в среднем по 1500 слов каждая), хлестких и одновременно наполненных разного рода статистикой и разъяснениями.

Вот и песенка, с которой началось наше знакомство с Лонгом, не была пустой блажью. Сначала он придумал девиз: «Каждый человек король, но никто не носит короны»; потом укоротил его до «Каждый человек — король», ибо девиз должен быть коротким и хлестким. Потом появилась песенка-гимн, с гимном ведь сподручней продавать идеологический товар развесившей уши публике. Теперь это все азы, но Лонг изобретал их сам.

А песенка эта, коль скоро зашла о ней речь, тоже не так проста. Простота ее просчитана — адресовалась она миллионам: фермерам, рабочим, торговцам. Простому люду, одним словом. И в этом смысле она любопытный документ своей эпохи. Видно, на что делает ставку один из самых ловких политиков американской сцены, на каких струнах человеческой души он играл.

Каждый человек — король.

Каждый человек — король,

И будь ты даже миллионер,

Другие не должны остаться без доли.

Богатства хватит на всех.

Индивидуализм, стремление выбиться «в люди», обрести свою «долю», надежда на то, что земля Америки для этого почва благодатная, слышится в песенке-простушке. Популистский посул был безотказным орудием Лонга.

Помогло ли ему врожденное чутье или опыт, но Лонг ясней других понимал, на каких двух китах зиждется американская демократия. На умении манипулировать избирательской массой — чтобы «толпа ревела» каждый раз, когда лидеру это нужно... И на железной организации. Именно такую он и создал — жесткую, безотказно эффективную. До него организация демократической партии в штате была примитивно, провинциально авторитарна. Партийными боссами на местах автоматически становились шерифы, что превращало их в полуфеодальных баронов. «Банда» шерифов по уговору со «старыми новоорлеанскими аппаратчиками» определяла, кому быть губернатором штата. Лонг поломал эту систему. В округах он ввел «плюралистскую» модель организации. Уже не один шериф, а несколько «лидеров» делили между собой местную партийную власть. Это было тем более удобно, что каждый зорко следил за другими и, чуть что, доносил Лонгу, причем ни один не чувствовал за собой достаточно сил, чтобы бросить ему вызов.

Зато каждому деянию на пользу партии Лонга соответствовало то или иное вознаграждение в виде хлебного места у кормушки, выгодного подряда или престижного назначения — на любые посты назначались только свои и только по слову Лонга. Система платы за лояльность была доведена до четкости прейскуранта.

Контроль сверху в сочетании с раздачей пирогов и пышек работал четко. Однако на случай измены или фронды карманных «комитетчиков» у Хью Лонга была еще одна — и веская — гарантия. Он мог тут же смести их, обратившись к «рядовым избирателям», к низам, к толпе. Низы он контролировал верхами. Верхи — низами.

Хью Лонг рано понял грустную истину XX века: демократия необязательно антипод диктатуре, в умелых руках она ее средство, респектабельная форма. В совершенстве овладев обоими рычагами американской демократии, Хью Лонг стал совершенным демократом, абсолютным демократом, то есть диктатором.

И когда в дополнение ко всем прочим титулам ему предложили занять и пост председателя комитета демократической партии штата, он поморщился:

— Только, пожалуйста, не надо оппозиции.

Оппозиция исчезла — будто ее и не было.

Правда, вначале у Лонга еще хватает трезвости. В автобиографии он пишет: «Когда твои приближенные начинают отмечать, сколь ты “велик”, они не знают удержу». Но это так, отрыжка природной наблюдательности. Ибо очень скоро магия собственного величия завораживает его, перерастает в манию, а порция каждодневной аллилуйи превращается в органическую потребность.

Неразборчивость в средствах отличала Хью Лонга; впрочем, этой же чертой наделен и Вилли Старк. Помните, как Старк расправился с конгрессменом Петитом, позволившим себе нелестно о нем отзываться? «Хозяин не опровергал рассказов Петита, он занялся личностью самого рассказчика. Он знал, что argumentum ad hominem ложен. “Может, он и ложный, — говорил Хозяин, — зато полезный. Если подобрал подходящий argumentum, всегда можно пугнуть hominem’a так, чтобы он лишний раз сбегал в прачечную”». Буквально так действовал Хью Лонг.

Когда оппозиционная газета «Таймс-Пикайун» допекла губернатора, он не стал опровергать ее. Его «исследовательский отдел» выяснил, что у зятя Э.Фелпса, одного из хозяев ненавистного органа, рыльце в пушку: он получает две зарплаты. Строго говоря, какое отношение имеет рыльце зятя к линии газеты? Но разве в этом дело? И в лонговском издании появляется громкая шапка:

«Родич диктатора “Таймс-Пикайун” Э.Фелпса кормится из двух кормушек — как выяснилось, он числится в двух ведомостях. Губернатор Лонг, зная привычки “Таймс-Пикайун”, изучает платежные ведомости и обнаруживает, что родственник новоорлеанского Муссолини из “Таймс-Пикайун” загребает тайком денежки штата».

Еще ближе ораторские приемы Вилли Старка и Хью Лонга. Для иллюстрации два образчика выступлений последнего.

Драматический:

«Вот здесь, под этим дубом, Евангелина ждала своего возлюбленного Габриэля и не дождалась его. Это истори ческое место, его обессмертил своей поэмой Лонгфелло, но не одна Евангелина ждала здесь понапрасну.

Где школы, которых ждали вы и ваши дети? Их нет и поныне. Где дороги, на которые вы давали деньги? Они не приблизились к вам ни на пядь. Где больницы и приюты для калек и немощных? Евангелина горько плакала от разочарования, но проплакала только свой век. А вы, живущие в этом мире, льете слезы из поколения в поколение. Так дайте же мне осушить глаза тех, кто плачет здесь и нынче!»

И сардонический:

«Так вот, дамы и господа. Китаец, папуас и наш разлюбезный Томас поспорили, кто дольше просидит взаперти с хорьком. Заперли с хорьком китайца, и он терпел десять минут. Потом попросился на волю. Не выдержал.

Потом зашел папуас, пробыл с хорьком пятнадцать минут и вышел еле живой.

Потом зашел Томас. Пробыл минут пять и выскочил... знаете кто? Хорек».

Нужно ли разъяснять, что Томас — имя противника Хью Лонга. Как тут не вспомнить «муниципальную вонючку» и другие сильно пахнущие выражения из лексикона Хозяина!

Мы подошли к самому, пожалуй, деликатному моменту. Ну, хорошо, методы у Хью Лонга и Вилли Старка одинаковы, а дела? Как ни странно, дела тоже.

Вот некоторые статистические данные о Луизиане.

20-е годы. В штате 300 миль бетонных дорог, 35 миль дорог с иным покрытием, три моста-развязки на шоссе, система образования на положении бедной родственницы, здравоохранение тоже...

1935 год. В штате 2446 миль бетонных дорог, 1308 миль асфальтированных дорог, около 40 мостов-развязок. Заметные ассигнования выделены на систему образования и здравоохранения, в частности, за счет большего налогообложения компаний. В школах учебники распределяются бесплатно...

В итоге фермерам Луизианы уже не приходилось ломать голову над тем, как вывезти тело безвременно усопшего дядюшки из города и, что существенней, как доставить плоды земли своей и рук на городской рынок. Методы администрации Лонга предвосхищали, а то и превосходили рузвельтовский «новый курс». Потом, особенно в годы маккартизма, Рузвельта будут называть социалистом, а особо горячие головы — даже «коммунистом». А как вы назовете такое предложение?

1 апреля 1934 года сенатор от штата Луизиана Хью Лонг внес на рассмотрение сената США законопроект, согласно которому никто не должен был иметь права иметь годовой доход более 1 миллиона долларов и никто не должен был иметь права получать в течение всей своей жизни даров, наследства и проч. на сумму, превышающую 5 миллионов долларов. Выступая в сенате 21 апреля, сенатор разъяснил своим коллегам предлагаемый им план «перераспределения доходов». По этому плану государство устанавливало налог в размере 1 процента на капитал в пределах от 1 до 2 миллионов долларов, налог в 2 процента на капитал в пределах от 3 до 4 миллионов долларов, увеличивая далее налог вдвое с каждым новым миллионом. На капитал в 8 миллионов долларов и более по идее Лонга должен был устанавливаться налог в размере 99 процентов.

Это что касается богатых. Но Лонг не забыл и бедных, ведь, как поется в его песенке-гимне, «богатства хватит на всех». В январе 1934 г. Лонг представил в сенат новый проект резолюции, согласно которому все лица, достигшие 60-летнего возраста, должны были получать пенсию в размере 300 долларов в год при условии, если общая стоимость их собственности не превышала 10 тысяч долларов, или же если их чистый доход был менее 1 000 долларов в год. Свою программу автор назвал ни много ни мало «Планом осуществления воли божьей». Проходила она под лозунгом «Каждый человек — король».

Демагогия? Быть может. Однако профессор Т.Гарри Уильямс, автор предисловия к одному из изданий автобиографии Лонга, называет его «необычным демагогом». Стоит только оговориться, что «демагогами» по южной традиции называли политиков определенного сорта, которые в острый момент борьбы за власть бросали вызов существующему истэблишменту, апеллировали к массам, «требовали для них более справедливой доли доходов и власти». «Демагоги, — пишет профессор Уильямс, — производили много шума и даже порой выигрывали выборы, но никогда не меняли сколько-нибудь существенным образом природу и структуру власти. Несмотря на их яростные обличения правящих классов, они мало что делали, чтобы поднять массы. Некоторые из них в действительности не были заинтересованы в реформе, и их легко было либо выключить из игры, либо принудить к сотрудничеству с существующей иерархией. Те же, у кого была программа, не могли ее осуществить по одной весьма существенной причине — у них не хватало способности, вернее воли, разрушить организацию олигархии, и в конечном счете она их сметала... Лонг тоже был одним из этих демагогов. Он тоже мог, пошумев насчет реформы, кончить обличением негров или янки или приторными воспоминаниями о конфедератской славе в годы Гражданской войны и о южных страданиях во время Реконструкции. Не тут-то было. Лонг оказался единственным южным лидером, обратившимся к поддержке масс, который, пообещав что-то, свое обещание сдержал».

Характерная цитата.

Так в чем же разница между Хью Лонгом и Вилли Старком? Оба делали дело, и оба делали его негодными, но вроде бы единственно возможными средствами. Да полноте, есть ли она, эта разница?

Обратимся снова к роману, к весьма поучительным размышлениям, которым предается Джек Бёрден под занавес:

«Теория исторических издержек — можете назвать это так. И выписать издержки против прибылей. Не исключено, что перемены в нашем штате могли прийти только таким путем, каким пришли, а перемены были большие. Теория моральной нейтральности истории — можете назвать ее и так. Процесс как таковой не бывает ни нравственным, ни безнравственным. Мы можем оценивать результаты, но не процесс. Безнравственный фактор может привести к нравственному результату. Нравственный фактор может привести к безнравственному результату. Может быть, только в обмен на душу человек получает власть творить добро.

Теория исторических издержек. Теория моральной нейтральности истории. Все это — высокий исторический взгляд на мир с вершины холодного утеса. Может быть, только гений способен его так увидеть. Действительно увидеть. Может быть, нужно, чтобы тебя приковали к утесу и орлы клевали твою печень и легкие, — тогда ты его так увидишь... Может быть, только герой способен поступать соответственно.

Но я...»

Стоп. Вот в чем дело. В этом скромном, но твердом «но я...» В позиции, другими словами. Писатель — на то он и писатель — оценивает свершенное и свершившееся не с позиций абстрактного прогресса, бестелесной морали и безлюдной истории. Ибо для него, представителя литературы, то есть посланца гуманизма, безлюдная история — это бесчеловечная история. А он привык смотреть на мир с точки зрения человека — как он чувствует себя посреди этого абстрактного прогресса, человек, не зябко ли ему?

Вилли Старка и Хью Лонга, героя романа и его жизненного прототипа, разнила концепция цели.

У них было равное дело и равные средства. Но цели у них были разные. Высшей, духовной Цели у Лонга в отличие от Старка не было.

Лонг был Хампти-Дампти, шекспировским Ричардом, которому драматург вложил в уста такие слова: «Ведь совесть — слово, созданное трусом, чтоб сильных напугать и остеречь. Кулак нам — совесть, и закон нам — меч». Хотя и шекспировского Ричарда убивает все же «совесть робкая», призраки им убиенных, а не только противник во плоти...

Старк был раздвоен. «Дом, разделившийся в самом себе, не устоит». Недаром он мучится и гонит от себя это библейское пророчество. Он и погиб, потому что был раздвоен. Лонг погиб, потому что его убили. Он не страдал двойничеством.

Читаешь его автобиографию — и ни малейшего следа сомнений, рефлексии. Автобиография — жанр специфический. По самоидеализации автобиография действующего политика мало с чем может сравниться, разве что с мемуарами политика бездействующего. Немало кокетства и в автобиографии Лонга. Но и тени «комплекса Старка» в книге, вышедшей из-под пера Лонга, не увидишь. Нет, он тоже страдал, Хью Лонг, и временами ему тоже бывало плохо — когда его загоняли в угол... Его целью была власть. И хоть он сделал немало дел, он скорее Крошка Дафи, а не Вилли Старк. Крошка Дафи с историческим нюхом. Проницательный Крошка.

Но Пенну Уоррену он послужил материалом для Вилли Старка. Писатель взял Хью Лонга — готового героя политического детектива под названием «Луизианская история» или даже «Американская история» — со всеми его грехами и потрохами, потребностями и непотребностями и произвел крошечную операцию сродни демиурговой. Он разрезал фальшивую грудь политика и вложил внутрь бессмертную взыскующую душу.

И тогда из Хью Лонга родился Вилли Старк.

Забавно это или логично? В момент появления романа публика поразилась сходству Старка и Лонга, причем, понятное дело, производной величиной казался Старк. Эта похожесть даже шокировала, в ней кое-кто узрел едва ли не ущербность литературной фантазии, ее неспособность конкурировать с сюжетами, которые порождает сама жизнь. Но прошло время — и картина переменилась. Вряд ли найдется хоть один более поздний исследователь Лонга, который в той или иной мере не переносил бы созданный Пенном Уорреном образ Старка на бывшего политического деятеля, коему посчастливилось стать его прототипом. Подобное украшательство чела Хью Лонга литературным лавром происходит не всегда осознанно, но это-то и симптоматично. Время расставило все на свои места. В памяти людской магия образа, созданного литературной волей, оказалась сильнее реальных черт.

Кесарю кесарево.

Богу богово.

1972 г.

В очень холодные времена американская литература спасала наши души

За все нужно платить. За лень, забывчивость, за неисполнение долга, за расслабленность. В последние дни в Нью-Йорке я даже не заглядывал в газеты. Куда они денутся, сообщения-однодневки? Дорога до Москвы далека, в самолете нагоню упущенное, легкомысленно утешал я себя, складывая кипы газет и журналов в сумку. И только когда самолет оторвался от аэродромной тверди, я узнал эту успевшую постареть новость: умер Роберт Пенн Уоррен — скончался от рака в возрасте 84 лет в своем летнем доме в Страттоне, штат Вермонт. Замечательного американского писателя, которому я стольким обязан, не было в живых уже три дня, а я этого даже не заметил.

Это была странная командировка. Две причины поднимают журналиста в дорогу: событие или тема. В Америке я всегда бывал под знаком события — встреча в верхах или президентские выборы, либо темы: положение черных, народная дипломатия, советско-американские отношения... Кто-то из моих коллег любит оперативный простор и работу в номер, кто-то предпочитает непривязанность к злобе дня, но в любом случае командировка — это охота за людьми и фактами, сбор материала. Это не значит, что ты несешься по единственному следу, ничего вокруг не замечая. Сформулированное дома задание становится ключом, формой приобщения к философской задаче познания иной страны, иной действительности — подобно тому, как фабула в рассказе или романе важна не сама по себе, она увлекательный способ пригласить читателя в мир авторских размышлений.

Впервые задания у меня не было. Я ехал — страшно выговорить — с целью исключительно церемониальной. Агентство Интерпресс сервис и Международный институт печати (IPI) удостоили меня своей ежегодной премии в области международной журналистики – Гласность была тогда мировым хитом - и пригласили в Нью-Йорк для вручения. Излишне говорить, что мы в журнале «Новое время» с признательностью отнеслись к такому выбору. Но психологически роль была нелегка. Про себя я называл ее «пуп Земли». Стены ООН, высший уровень встреч, включая встречу с генсеком Пересом де Куэльяром, торжественный прием — я знаю массу людей, которым весь этот дипломатический блеск подошел бы куда больше. Мне же по душе дистанция наблюдателя, свидетеля, хроникера. Дистанция — вот что составляет силу журналиста, основу его независимости. А тут я будто и не принадлежал себе, был частью ритуала, не мною задуманного действа.

Череда интервью — журналисту опять же пристало брать их, а не давать, завтраки, обеды и ужины — главная форма делового общения в этом городе. Поистине приходилось не щадить живота своего — во славу отечественной журналистики.

Среди многих меняющихся собеседников два были постоянными — генеральный директор Интерпресс сервис Роберто Савио, человек с ярко выраженным философским складом ума и глобальным видением проблем, и директор Международного института печати Питер Гэллинер — в круге внимания института я бы выделил одну идею: свобода печати как лакмусовая бумажка всех остальных свобод; состояние журналистики — степени ее независимости, противостояние бюрократическому всевластию — как доказательство и гарантия зрелой политической цивилизации.

О чем были все эти бесконечные нью-йоркские разговоры? Все о том же — о горбачевских новациях, о том, что происходит в СССР и как это отразится на остальных.

В принципе на Западе сформировались две точки зрения. Одна - я назвал бы ее позицией холодной отстраненности. Коммунистическая система распадается, декларируют ее сторонники, взгляните на то, что происходит в Польше или Венгрии, или в Китае, или ГДР. А о чем говорит собственный пример Советского Союза - разгул межнациональных страстей, всеобщий потребительский плач и стон? Семь десятилетий беспримерного социального эксперимента с партийной монополией привели к тому, что человеку не смогли обеспечить в достатке ни хлеба, ни мыла, ни личной безопасности.

Вторая точка зрения выделяет новые процессы гласности, открытости, демократизации, замирения с миром. За ними прослеживается общая закономерность — гуманизация советской модели, а это, в свою очередь, сулит возможность сближения двух систем, движение к единым общечеловеческим ценностям. Сторонники этой точки зрения — я назвал бы ее позицией участия — тоже с тревогой отмечают грозные письмена на стене, отсюда дискуссии на тему «Выстоит ли Горбачев? Выживет ли реформация в СССР?» Но тревожатся они как раз о том, не повернет ли советская история вспять.

Первая позиция дает своим сторонникам основание потешить идеологическое эго: мы, мол, всегда говорили, что коммунистическая идея порочна и обречена. Однако к вольному или невольному злорадству примешивается и озабоченность. Многие понимают или чувствуют, что катаклизмы на Востоке потрясут и Запад. И какую политику можно строить на таких посылках: помогать крушению социализма? мешать? Сидеть сложа руки? Выбор таков, что решать приходится: что хуже, ни одна из альтернатив не обещает лучше.

Эта безвыходность дает о себе знать самым неожиданным образом. Консервативные политики вдруг начинают публично сетовать на то, что, мол, в старые ужасные времена была зато... геополитическая стабильность. Да, она не устраивала Запад, но гарантировала предсказуемость. Когда «Нью-Йорк Таймс» поведала о подобных публичных откровениях заместителя госсекретаря Лоуренса Иглбергера, мой знакомый и автор нашего журнала Питер Марси прокомментировал это так. «Сегодня же напишу г-ну Иглбергеру письмо следующего содержания. Ваш идеал — кладбище, это единственное место, где покой гарантирован. Поторопитесь занять свое место на кладбище, ибо, пока мы живы, всегда есть опасность заболеть и умереть».

Вторая позиция исходит из того, что холодная война испустила дух. Нужно не реанимировать ее искусственно и не искать ей замену, а вплотную заняться поисками нового мира. Впервые появился шанс преодолеть трагический раскол цивилизации. Задача — использовать этот шанс века.

Среди моих собеседников были сторонники как первой школы мысли, так и второй, а чаще оба подхода перемешивались самым причудливым образом — так смешиваются в человеке надежды и предрассудки, добрые намерения и опасения, выпестованные прежним опытом. Отведать этот коктейль было, безусловно, интересно. Если бы при этом можно было побольше слушать и поменьше говорить самому. Странная официозность ситуации давила... Впрочем моральной поддержкой служило то, что вокруг были не только официальные лица, но и милые сердцу лица коллег, и среди них Юрий Рост, славящийся своей способностью оказываться вопреки всему на свете в нужный момент в нужном месте — в Мюнхене на Олимпиаде в миг агонии израильской команды, когда молодые жизни были принесены в жертву отчаянию и фанатизму, на Эвересте в дни штурма вершины или на тбилисской площади в ночь трагедии. Юра прибыл в Нью-Йорк самым экстравагантным способом — на паруснике со смешанным американо-советским экипажем. Мы шутили, что он потратил два месяца в пути, чтобы не оставить друга в беде и на час. Так оно в сущности и было.

Но это все так, к слову, чтобы прояснить рисунок моего психологического состояния, в котором были и доля двусмысленности, и ощущение пустоты и неприкаянности — без привычного дела, и раздражение на себя за обреченность плыть по воле волн. И я безропотно плыл, забросив даже газеты. И, конечно, должен был поплатиться. И час расплаты наступил незамедлительно, едва я успел мысленно помахать рукой в иллюминаторе стремительно удалявшейся американской земле.

Узнать о смерти Роберта Пенна Уоррена с таким опозданием было непростительно. Американская литература потеряла творца. Но ведь и в моей жизни свершился некий этап, а я только сейчас об этом задумался.

Писатель, поэт, эссеист, критик, учитель литературы, чьи книги — и это большая редкость —одновременно были любимы публикой — всегда в списках бестселлеров, и чтимы в профессиональных, академических кругах. Популярность без уступок расхожему вкусу. Эстетизм, способный увлечь отнюдь не только высоколобых интеллектуалов. Принято считать, что после смерти Уильяма Фолкнера в 1962 году Роберт Пенн Уоррен остался крупнейшей величиной американской литературы. Тем более интересно сравнить эти две фигуры.

Оба южане, а это особенное мироощущение, когда реальность и миф переплетаются, рождая атмосферу духовности, связи времен, ностальгии по прошлому, которого, возможно, никогда и не было, а на самом деле по идеалу, по красоте, по благородству человеческих отношений. Это восторг перед сильными личностями, не склоняющимися перед судьбой, и страсть на пределе. Это языковое буйство, словно бы рожденное изобильным солнцем — все цвета радуги сразу, самые сочные краски, созвездие пафоса и юмора, метафорический блеск, — нечто подобное мы встречаем и в южной ветви русской литературы.

Разница в масштабе. Не в том элементарном смысле, что один писатель меньше, а другой крупней. Это разница между писателем национальным и мировым.

Чем отличается Фудзияма от Джомолунгмы? И то и другое — признанные чудеса света. Но Фудзияма —японская гора, людской поток на ее вершину — это форма паломничества в Японию. Джомолунгма — верхушка планеты, здесь покоряют себя и мир. Шекспир, Толстой, Достоевский, конечно же, пики английской или русской культуры, высшие порождения национального духа, но это уже мировые вершины. Фолкнер среди них.

Национальный писатель дарит мировому читателю свою страну, делает ее понятней и ближе самым дальним и чужим. Люди за рекой или за морем те же люди, хоть и другие, но такие же, в сущности, как и мы. Мировой писатель уже самим своим явлением доказывает, что род человеческий един. Люди в соседней пещере не «они», они тоже «мы».

Уоррен автор классического американского романа. «Вся королевская рать» вышла в свет в 1946 году и сразу завоевала американцев. На русском языке роман появился в 1968 году и покорил нас без промедления. Перевел его блистательный Виктор Голышев, посредник культур с безукоризненным вкусом — это, кажется, была его первая работа, а за ней последовали «Свет в августе» Уильяма Фолкнера, и Торнтон Уайлдер, и Натанаэл Уэст, и совсем недавно «1984» Оруэлла. Что ни имя — то мир, произведения, без которых небосвод литературы ХХ века и мировоззренческий небосклон современного человека были бы критически неполны.

«Вся королевская рать» — политический роман, чья фабула, кажется, могла бы удовлетворить строгорежимный вкус советской идеологии. Его герой губернатор Вилли Старк так откровенно рвется к власти! Это ли не разоблачение грязи и цинизма американской политики и всего образа жизни? Но, странное дело, читатель не склонен торопиться с осуждением злодея. В Вилли Старке он обнаруживает странное обаяние, неуемную силу, неудержимую энергию... добродействия. И потому, когда в конце романа пуля молодого идеалиста настигает Вилли Старка в стенах луизианского Капитолия, читатель не испытывает злорадство, скорее сожаление. Это роман не о «грязной американской политике», а о трагическом конфликте между целями и средствами. И еще о любви и верности, о грехе предательства как о самом страшном грехе, о неизбывной надежде. А сцена безошибочно американская... И характеры стопроцентно американские.

А это, в свою очередь, подспудно рождало мысль: а не напраслина ли многое из того, что говорят и пишут у нас об Америке? В романе живут и умирают прекрасные, полнокровные люди. Их быт, заботы, конфликты, борьба выглядят по-иному, чем наши заботы и быт. У них иной темперамент общественных страстей и просто темперамент. Шутят — и то они по-иному. Но за всем этим разве не те же исходные движения души, не те же движут ими страсти?

И я написал об этом романе, и моя тогда родная «Комсомолка» напечатала то, что я написал, несмотря на отсутствие в моих заметках каких бы то ни было примет разоблачительного арсенала, без которых в ту пору не мыслилась международная журналистика. Это были мои первые публицистические заметки, увидевшие свет. Книга поразила мое воображение, и я писал для себя.

Так начался мой роман с американским романом. С той поры время от времени я испытывал неодолимое желание принять вызов той или иной американской книги и ее создателя. Каждый раз из подобной схватки я выходил побежденным, испытывая благодарность к победителю за его поразительную способность проникать в глубины человеческого духа и бездны социального опыта. Может быть, это и были мои самые счастливые часы в профессии. И что-то неуловимо менялось в моем отношении к самой профессии — международной журналистике. Я понял, что уже никогда не приму ее безоглядной узости, пропагандистской заданности, услужливости, черно-белого регистра. Что никакие ссылки на патриотизм или что угодно не отменяют вовсе таких вещей, как чувство меры, объективность, уважение к фактам. Что, даже имея дело с политикой с ее четко выраженными интересами, нельзя грешить против совести. И мне понравилось писать для себя. Американский роман спас меня как профессионала.

Возможно, это признание прозвучит претенциозно, но у меня есть оправдание. Мой личный опыт — не более чем частный случай общего правила, которое я бы сформулировал так: литература спасла мир. В самом деле, сколько в годы «холодной войны» с ее оголтелой конфронтацией было затрачено усилий, чтобы демонизировать «противника». Пропаганда по определению кривое зеркало. В фантастически искаженном зеркале тотальной пропаганды Америка представала исключительно городом желтого дьявола, царством бесчеловечности и зла. Но вот к нам приходила «Вся королевская рать», и от идеологических заклинаний и заклятий не оставалось и следа.

Лиха беда начало. Посрамление дьяволиады — ведь не конец, а только начало чудес, которые сулит мир вольной фантазии, именуемый литературой. Стоит в него погрузиться, и голова идет кругом от неожиданных встреч. Пенн Уоррен встречается с Распутиным, Фолкнер с Шолоховым, Айтматов с Воннегутом, Оруэлл с Гроссманом, Кёстлер с Солженицыным. Этих свиданий никто не назначал. Тем значительней перекрестки. Даже сюжеты порой совпадают, не говоря уже о духовных перекличках. Откуда бы это у писателей, разделенных географией, историей и социальными системами? Но, видно, действительно никуда нам не деться, одним и тем же воздухом дышим и задыхаемся от нехватки одного и того же. Политики сформулировали принцип глобальности сравнительно недавно. Настоящие творцы исходили из него всегда. Не было и не будет у человечества более значительного «джоинт венчер», чем гуманистическая литература. Она всегда исцеляла от ограниченности и распада.

Поклонимся вослед ушедшему от нас мастеру и скажем спасибо американской литературе. Она подарила нам истинный образ своей страны и в трудные времена спасала наши души.

1989 г.

РАСПЯТЬ БЕЛОГО НЕГРА

«Свет в августе»

...Нет, нет, время не относительно, оно абсолютно. Это расстояния относительны.

«Я пришла из Алабамы: путь далекий. Пешком из самой Алабамы. Путь далекий». «Думает, меньше месяца в пути, а уже в Миссисипи, так далеко от дома еще не бывала...» И в конце романа героиня не перестает удивляться: «Hy и ну. Носит же человека по свету. Двух месяцев нет, как мы из Алабамы вышли, а уже Теннесси». И действительно, где Алабама, а где Теннесси! Это сейчас рядом, если машиной, тем более самолетом — просто рукой подать, а тогда пешком, если повезет — на телеге да еще одинокой молодой женщине, которая дальше родной околицы не бывала.

За это время она ушла из дома, ибо дома нельзя было больше находиться — по животу ее уже все стало ясно, — и обрела свой собственный дом. Оставила семью и нашла новую, для которой приспела. За это время она стала матерью.

Время измеряется не расстоянием, скорее, наоборот, расстояние измеряется временем. Мера времени — напряженность человеческого существования.

За это время она нашла отца своего ребенка, чтобы тут жe без сожаления потерять его. За это время она нашла человека, который стал отцом ее ребенку. За это время случился пожар, и убийство, и погоня, и скорый суд Линча. За то время люди теряли и обретали все, что только можно потерять или обрести, — от жизни до смысла.

За это время человек родился и человек умер.

Есть только одна мера времени и эта мера — жизнь и смерть человеческая.

Действие романа происходит в начале XX века — приметы времени переданы тонко и точно. Но это и наше вре мя, а каждое следующее поколение читателей найдет в нем свое. Ибо это время по Фолкнеру — густое, напряженное, полное извечных страстей человеческих.

Мы погружаемся в трудную и прекрасную фолкнеровскую прозу, в фолкнеровский мир — эпический и ярост ный. Мир, где каждый герой — человек во плоти и крови и каждый несет на своем челе печать предназначения, где все точно с позиции житейских подробностей и все — на уровне общечеловеческой символики.

Итак, «Свет в августе». Американский Юг, маленький городок Джефферсон. В центре повествования изгой. «Лицо у него было худое, ужасающе ровного пергаментного тона. Не кожа — само лицо, насквозь, словно голова была отформована с холодной страшной правильностью и потом обожжена в раскаленной печи...»; «бездомностью от него так и веяло, словно не было у него ни города, ни городка родного, ни улицы, ни камня, ни клочка земли».

В каждой фразе у Фолкнера — уже весь роман. Судьба изгоя прослежена пристально и подробно — от зачатия и до смерти. Ибо зачатие определило смерть, в нем уже были ее семена. Ребенок еще не родился, а они уже проросли ненавистью, которая отравит все. Жизни у него не будет, будут только шаги к гибели, ступени по лестнице отвержения: сиротство, неприкаянность, отчаяние и ответная нена висть ко всему свету, в котором для него нет места. Эта ненависть страшна для окружающих, но прежде она выжжет все внутри. Последняя вспышка самосожжения лишь поставит точку в этой трагедии, высветит ее неизбывность в неизбежность.

И все — из-за нескольких капель черной крови в его жилах, которые то ли были, то ли нет. Из-за этого сумасшедший дед подкинет его в приют и будет преследовать всю жизнь в злобном фанатическом исступлении. Из-за этого он будет всегда один — не в силах примкнуть ни к белым, ни к черным. Белый негр. К черту окружающее, его внутренний мир расколется надвое, превратится в змеиный клубок. Белый, ненавидящий в себе негра. Негр, ненавидящий в себе белого. Негроненавистник — негр. Ненавидящий белое — белый... И все это в одном лице, и все это он. Только смерть может разрубить этот клубок. Он станет страшен, ибо обручится со смертью. Ничто не сможет его остановить — он все будет готов сокрушить и смести со своего пути — чужую ненависть и чужую любовь. Но и собственная смерть его не испугает. Он встретит ее с готовностью, будет ее искать, примет как избавление.

Его мыканье начнется в рождественскую ночь. Сестры, в чьи руки попадет подкидыш, так и назовут его со смехом — Кристмас (Рождество), Джо Кристмас с намеком на библейского Иосифа. Его бег оборвется в тридцать три года, когда толпа линчевателей распнет его после короткой жестокой погони или после долгого жестокого преследования, — смотря что считать распятием — последний миг или всю жизнь с первого крика на этой земле. Аллегория с Иисусом Христом очевидная. Только какой грех должно было искупить распятие белого негра? И чей грех?

Почему герои Фолкнера (особенно более ранних его произведений) так несвободны? Они словно задавлены чем-то надличным. Хотят они или не хотят, они прежде всего должны. У добрых и злых, у сильных и слабых — все у них вроде бы предсказано наперед.

Вспомните, как часто юные герои фолкнеровских романов вылезают в окно, через окно бегут из переспевшего отрочества — навстречу то ли жизни, то ли погибели. Спускают веревку. Слезают по дереву. Прыгают с высоты... Никакие преграды не в силах их остановить, ибо то, что внутри, сильнее любых преград. Природа берет свое? Да, конечно. Только под природу рядится страсть, предназначение. Страсть предназначения. Это она говорит голосом природы.

Дорог они тоже не разбирают — фолкнеровские герои — и всегда выбирают ту единственную, что неотвратимо ведет к цели. Как дед Джо Кристмаса, ночью пустившийся вскачь за дочерью, сбежавшей с циркачом — то ли мексиканцем, то ли черным полукровкой, с чего все и началось. Как взявший маленького Джо на воспитание Макихерн, чья лошадь принесла его прямо к деревенской танцульке навстречу удару по голове, которым Джо должен был разделаться со своей забитой юностью — из волчонка ему пора было превра титься в волка. В затравленного волка, ибо гон уже был в разгаре.

Предназначение исполняется с неотвратимостью приговора и яростью вулканического извержения. Счастье и гибель у фолкнеровских героев в крови. А часто единое неразрывное, переливающееся из одного в другое — счастье-гибель...

Герои Фолкнера не однозначны, они однострастны. Каж дый из них выражает одну идею, с фолкнеровским темпераментом исчерпывая ее до конца. Удел Лины Гроув — продолжать род, и этот удел возвышает ее над миром, освобождая от мелочных забот и треволнений. Байрон Банч - человек долга и добра. Маленький, незаметный — «такой, что, если он один на дне пустого бассейна будет сидеть, его и то не сразу заметишь» — в заботе о другом человеке он вырастает на глазах. Макихерн — догматик благочестия, каменноголовый изувер, этот Христа ради убьет и не усомнится. Чтобы спасти ребенка, он готов забить его до смерти. Его жена — воплощение бессловесности и бессилия приниженной доброты. Каждый герой Фолкнера словно бьется в силках судьбы, силится и не может порвать неведомые и невидимые путы. И над всеми ними довлеет единый и грозный рок.

«И вот тут, насколько помнит Байрон, ему впервые пришло в голову, что имя человека может быть не просто служебным звуком названия, но и каким-то предвестием того, что человек совершит — если, конечно, другие сумеют вовремя разгадать его смысл. Ему казалось, что никто из них не смотрел особенно на пришельца, покуда они не услышали его имя. Но когда услышали, впечатление было такое, словно имя намекает, чего от него ждать, словно он сам нес роковое предупреждение о себе — как цветок несет свой запах, как гремучая змея гремушку...»

Это про Джо Кристмаса. А вот мисс Берден глазами джефферсонцев. «Но и поныне что-то тяготеет над ней и имением — что-то темное, нездешнее, грозное...»

Мистика? Да нет, реализм! Если есть Создатель в фолкнеровском царстве, то это сам автор, и его воля все определяет, воля — не произвол. Это его прозрениями видят его герои. Это он освободил их от власти случайного. Остался один закон, доведенный до абсолютности рока.

Несвободность героев Фолкнера — не заданность, она отражение несвободы, закономерностей, царящих в обществе.

Проклятие и приговор американского Юга — рабство. Расизм — его первородный грех.

Мисс Берден обречена в этом краю. Но рок тяготеет не над ней, во всяком случае не над ней одной — это только джефферсонцам так кажется, он над всей этой землей. Видимость противоположна сути. Однако пора привести цитату целиком.

«Она живет одна в большом доме — женщина средних лет. Живет там с рождения, но все еще пришлая, чужая: ее родители приехали с Севера в Реконструкцию (то есть после Гражданской войны. — А.П.). Северянка, негритянская доброхотка — до сих пор по городу ходят слухи о ее странных отношениях с неграми, городскими и иногородними, хотя прошло уже шестьдесят лет с тех пор, как ее дед и брат убиты на площади бывшим рабовладельцем в споре об участии негров в штатных выборах. Но и поныне что-то тяготеет над ней и имением — что-то темное, нездешнее, грозное, хотя она всего только женщина, всего только отпрыск тех, кого предки города не без оснований (так они считали по крайней мере) страшились и ненавидели. Но тут оно: отпрыски тех и других в их связях с вражьими тенями и рубежом меж них — видение давно пролитой крови, ужас, гнев, боязнь».

Южанам кажется, что беда чужая, пришлая, что занесена она с Севера как зараза, только беда сидит в них самих — в их традициях и представлениях. И отвергают они не болезнь, а ее симптомы. Совесть, пробуждение совести, напоминание о беде страшнее беды.

Рок сбудется, и мисс Берден будет убита. Джефферсонцы угадают — ее убьет негр. И это будет чудовищное преступление.

Если бы Кристмас убил своего деда, помешавшегося на чистоте белой крови, или местного фашиста Перси Гримма, или любого из тех, кто преследовал его и травил, кажется, это было бы понятно. Но он убил единственного человека, который не отталкивал его, зная, что он белый негр, единственного, кто его не ненавидел — любил. Увы, так и должно было случиться. К ненависти Кристмас привык, но не к любви. С ненавистью он встречался всю жизнь, с ней он породнился, хотя так и не научился ее сносить — потому и погиб, с любовью же столкнулся впервые и тут же почуял ее опасность — смертельную для себя такого, каким он стал, для своей ненависти. Женщина протянула ему руку, в ответ он ударил. Увы, это так свойственно людям. Нет, не в сочувствии нуждался Джо Кристмас, сочувствие может и унизить униженного, гордый нуждается в равенстве. Лучше отчуждение в равенстве, чем унижение в близости. Для Кристмаса равенство было недостижимо. Тогда пусть будет презрение, свет его по крайне мере честней, он не бросает обманчивых теней, в которых так быстро плодятся иллюзии. Но ведь женщина искренно протягивала руку, она не хотела обмануть или унизить, у нее просто болело сердце. Но нет ответа между двумя, в том-то и дело. Личная трагедия мужчины и женщины двумя не замыкается, неличный у нее исход. Бесчеловечность заложена генетически, она в крови этого общества, из веку разделенного и проклятого. На гибель обречены оба — и тот, кто протягивает руку, и тот, кому она протянута.

И все же до чего несправедливо! Несправедливость, дикость этой жертвы проявила зловещую неправедность строя и порядков, воцарившихся на этой земле.

Джефферсонцы ошибутся, мисс Берден убьет белый негр. Ее убьет та же сила, что шестьдесят лет назад убила ее деда и брата — наследие белого рабства. Но в тот раз оно выступило с открытым забралом, а сейчас нанесло преда тельский удар из-за угла руками главной своей жертвы.

Прошлое опутывает настоящее невидимыми цепями. Это понял Хайтауэр, неудавшийся священник, неудавшийся отшельник, неудавшийся доброхот. Все ему не задалось, он потерпел поражение по всем позициям. Правда, он про зрел в конце. Когда уже все было потеряно, он понял почему. Он увидел свет. Мало быть добрым в этом мире, нужно видеть свет, не миражи — свет. Мир в реальном свете. Ибо самые добрые намерения расколются об искаженную картину мира.

Нет власти прочней, чем власть родных мифов. Мифы — материя неосязаемая. И потому ее не разорвешь так про сто. Они не имеют плоти и входят без стука, не спросясь. И вот уже крепость захвачена, над нею реет новый флаг, но те, кто внутри, не заметили переворота. Ибо это переворот в сознании. Отныне для жертвы все будет выглядеть по-иному. И черное уже будет не черным, и белое не белым, и факты обретут какой-то иной смысл.

Подлинной жизни для Хайтауэра словно не существует. Он весь в былом. Героическое видение — дед, убитый во время Гражданской войны, владеет всеми его помыслами. Только не было героической смерти, была смерть позорная. Не враги, не северяне, не солдаты даже убили деда, а женщина, жена своего же, конфедерата. Из охотничьего ружья, из дробовика, в курятнике. За курицу — не за идею. Не то, чтобы сам этот факт был открытием для Хайтауэра! Он всегда его знал. И все равно плененное его сознание, воображение, поддернутое пеленой, рисовало случайную смерть мародера гибелью героя. Ему «привиделся чудесный образ вечной юности и чистой страсти, которая создает героев».

Хайтауэр стремится служить идее, он вовсе не эгоист, но нельзя служить мертвой идее, служение мертвой идее приводит к краху. Тогда он отрекается от самой идеи служения, ищет убежище в пустыне одиночества, замыкается в себе. Но тесно в себе доброму человеку, все равно что самому заколотить над собой крышку гроба. Хайтауэр восстанет еще, человеческий его темперамент прорвется сквозь броню самоограничений. Он поможет Лине, и Брауну, и чудной старушонке, оказавшейся бабушкой Кристмаса, он попытается помочь даже самому Кристмасу в последний час. И этот бунт против себя, бунт добра, активного сострадания против самоугасания просветлит его сознание, придаст его жизни то, чего так ей не хватало, — смысл. И с ним, наконец, придет долгожданное ощущение если не счастья, то удовлетворения собой.

Смысл и предназначение человека — человечность, считает Фолкнер. Однако до чего необычен гуманизм фолкнеровских героев. Будто нежеланный. Будто мешает он и сковывает героев, виснет тяжкими веригами.

Вот в самом начале двухмесячного пути из Алабамы в Теннесси, на котором происходит столько разных событий, Лине Гроув встречается странная пара — мистер и миссис Армстид. Он подвезет Лину на телеге и, преодолевая страх перед суровой женой, приведет на ночь в собственный дом. Она же наутро отдаст ей все свои сбережения. Но как она это делает! Говорит она «грубо, в сердцах». «Лицо у нее сердитое, злое». «Остервенело» роется в ящике, потом «внезапно она срывает с ноги туфлю и одним ударом разносит копилку». «С яростной решимостью» завязывает мешок с добровольным своим даром и «перевязывает — узлом, тремя, четырьмя». От себя самой. Чтоб не одуматься.

Эти деньги она копила всю жизнь, они нелегко ей дались, а отдает первой встречной. Миссис Армстид разрывается. Она понимает, что поступает глупо, и ничего не может с собой поделать, доброта оказывается сильней здравого смысла. И потому эта «остервенелость» и «яростная решимость». Добро она творит со злостью.

Фолкнеровским героям незнакомо самоумиление. Их человечность не очевидна, она как бы прорывается через преодоление себя. Человек загоняет ее внутрь, заталкивает, а она рвется наружу, и, когда прорывается с кровью и болью, наступает облегчение. У нас — читателей.

Что, человек — изначально добр или зол? Наивный вопрос. Человеку трудно быть добрым на этой земле — вот что утверждает Фолкнер. Вот откуда эти прорывы «яростной решимости» у его героев. Это человеческое рвется сквозь социальное. Гуманизм фолкнеровских героев трудный, потому что выстраданный. Но разве бывает легкий гуманизм? И что может стоить легкий гуманизм?..

«Осквернитель праха»

И снова город Джефферсон. И снова та же фабула и тот же конфликт в основе романа, написанного в 1948 году, то есть шестнадцать лет спустя. Это — «Осквернитель праха».

Средь бела дня убивают человека — белого человека. Нет сомнения, что это сделал старый негр Лукас Бичем: он был пойман на месте преступления с пистолетом в руке. К тому же он давно славился строптивым нравом и независимостью поведения, что весьма подозрительно для негра. Родичи убитого собираются отомстить за него, и весь город живет в предвкушении скорого суда Линча. Однако представление несколько задерживается. Сначала нужно похоронить убитого, вдобавок, как назло, убийство произошло в субботу, пока похороны закончатся, будет уже вечер воскресенья — время, когда добропорядочные хрис тиане кознями и казнями не занимаются, так что хочешь не хочешь, а наказание негра приходится отложить на поне дельник... Отсрочка оказалась решающей. Ибо за воскресную ночь двое мальчишек — белый и черный — и одна старуха (у каждого из троих была своя причина это делать: шестнадцатилетний Чик Мэллисон — чтобы отплатить Лукасу, который когда-то много лет назад, как ему казалось, оскорбил его своим благородством, его одногодок Алек Сэндер — просто так, за компанию, по инерции товарищества, а восьмидесятилетняя девица леди Хэбершем — потому, что покойная жена Лукаса была дочерью ее кормилицы) — вот эти трое, вернее, как позже определит Чик, «одна и две половинки» пробрались на кладбище и разрыли могилу убитого. И тут вдруг выяснилось, что в могиле лежит совсем не тот человек, которому бы полагалось там лежать... Остальное было уже сравнительно простым делом: предупредить шерифа, найти все трупы, а они за эту насыщенную и даже перенасыщенную событиями ночь с воскресенья на понедельник будут не раз перемещаться самым фантастическим, а впрочем, легко объяснимым способом, отыскать настоящего убийцу и отпустить Лукаса Бичема, предупредив его — для его же пользы, конечно, чтобы в следующий раз он постарался не ввязываться в такие переделки...

В романе три главных действующих лица: Лукас Бичем, старый упрямый негр, из-за которого и разгорелся сыр-бор. Город, у него есть свое имя — Джефферсон, но чаще он просто Город, воплощающий традиции своей страны и главную из них — белое господство, а потому мстящий Бичему. И Чик Мэллисон, бросивший вызов самому Городу. Чик спасает Лукаса Бичема, но верно и другое: Лукас Бичем спасает Чика, ибо, борясь за старого негра, мальчишка борется за человека в самом себе. А может быть, верно и третье: в борьбе с Городом оба они — нет, не спасают Город, это все же не под силу одному, пусть даже очень гордому старику и одному, пусть даже очень храброму мальчишке, но по крайней мере преподносят ему урок справедливости...

«Это было в то воскресенье, ровно в полдень шериф подъехал к тюрьме с Лукасом Бичемом, хотя весь город (да уж если на то пошло, весь округ) еще со вчерашнего вечера знал, что Лукас Бичем убил белого человека».

В первой же фразе четко и бескомпромиссно обозначилась главная коллизия: Лукас убил не человека, а белого человека, цвет здесь важнее сути, цвет, собственно, и есть суть. Убей Лукас своего соплеменника, это было бы простое происшествие, подсудное обычному уголовному суду. Но он убил белого человека – а это невозможное преступление, отплатить за которое должен весь белый род.

Лукаса Бичема знал «всякий из живущих здесь белых». Но прежде чем пояснить почему, следует описать сцену первого знакомства Лукаса Бичема и Чика Мэллисона. В ней своеобразный психологический ключ к характерам и того и другого.

Как-то во время охоты на зайцев Чик (в ту пору ему было двенадцать лет) свалился в ледяной ручей. Выбраться из воды помог оказавшийся поблизости Лукас Бичем. Он повел мальчишку к себе домой, накормил, высушил его одежду и заставил переодеться. Тут-то и произошла сцена, с которой все началось.

Помимо воли самого Чика его сознание регистрировало в происходящем два плана. Ребенок, он невольно подчинялся властным полусоветам-полуприказам взрослого... Маленького белого человека возмущал тон, которым с ним посмел говорить старый негр. Но аристократ, он повел себя по отношению к зарвавшемуся негру так, как подсказывало его южное воспитание. Негр оказал ему услугу, негр получит вознаграждение. Мальчишка полез в карман, собрал в горсть все, что там было: монету в пятьдесят центов, десятицентовик и еще две монетки по пять центов и протянул Лукасу Бичему.

«...И в ту самую секунду... понял, что... опоздал навсегда, и уже непоправимо, и медленно горячая кровь — медленно, как ползут минуты, — приливала к его щекам и шее, и так он стоял, протянув онемевшую ладонь с четырьмя позорными крохами отчеканенного в монеты сплава, пока наконец этот человек не проявил что-то похожее по меньшей мере на жалость.

— Это еще зачем? — сказал он, даже не двинувшись, даже не наклонив головы, чтобы взглянуть, что у него там на ладони, и опять целая вечность, и только густая горячая недвижная кровь прихлынула и стоит, пока наконец яростно не кинулась ему в голову, не зазвенела в ушах, и тут он хоть как-то справился со своим стыдом и увидел, как повернулась его ладонь и не то, что швырнула, а стряхнула монеты, которые, звеня и подпрыгивая, покатились по голому полу, а один пятицентовик попал в какую-то длинную покатую выбоину и скатился по ней с таким суховатым шорохом, словно мышь пробежала, и тут же голос: Подбери его... Ну, а теперь идите стрелять зайцев, — сказал голос. — Да держитесь подальше от ручья».

Негр Бичем не считал себя негром — тем бессловесным, униженным существом, которое должно благоговеть при каждом капризе белого господина, даже если им является двенадцатилетний сопливый мальчишка. Парадокс, но именно поэтому в округе к нему относились как к Негру — с большой буквы. Он считал себя человеком, равным всем другим людям.

Американский критик Эдмунд Уилсон назвал его «негром с белой кровью». Это факт, дедом Лукаса был белый плантатор, но у Фолкнера факты обладают не столько физической, сколько метафизической сутью. Единственный из негров Лукас Бичем выдавил из себя раба, и за это его знали и ненавидели все белые.

Нет, он отнюдь не был идеальным героем. Если присмотреться попристальнее, он был даже в чем-то смешон. Этот неизменный черный потертый костюм из тонкого сукна и поношенная плантаторская шляпа. Этот дурацкий пистолет на боку по субботам — непременный атрибут праздничного костюма настоящего белого южанина — пистолет настолько древний, что и стрелять-то толком не мог, но уж подвести «под монастырь» — каждую минуту. Эта роскошная золотая зубочистка в углу рта, о которой он никогда не забывал, выходя на люди, не забыл он отдать ее на сохранение шерифу и в тот момент, когда расправа над ним самим казалась неминуемой. Он выглядел не столько как белый, сколько карикатурой на белого. Все в нем было нарочито, вызывающе, кричаще. Символы он, казалось, ценил больше самой жизни, но, что поделаешь, ему ведь нужно было быть не просто равным любому белому, но быть «более равным», чем любой из них, пользующийся всеми правами от рождения. Ему приходилось доказывать свое равенство ежедневно и ежечасно, а для этого нужно было кричать и не бояться быть смешным.

К тому же и сам идеал, которому сознательно следовал Лукас Бичем, мягко говоря, не совершенен, но в этом уж виноват не старый негр.

Вот Лукас беседует с адвокатом Гэвином Стивенсом, дядей Чика, которого в других романах саги о Йокнапатофе называют не без легкой усмешки, но с внутренним уважением просто Юристом, ибо он, по мысли Фолкнера, олицетворяет собой и едва ли не воплощает все чувство справедливости, отпущенное на Город.

«— У меня нет друзей, — сказал Лукас гордо, сурово и непреклонно и вслед за этим прибавил что-то еще, хотя дядя уже заговорил:

— Ты прав, верно, ничего не скажешь, нет у тебя друзей. Что? — перебил себя дядя. — Что ты сказал?

— Я сказал, что я сам за себя плачу, — сказал Лукас.

— Понятно, — сказал дядя. — Ты не одалживаешься у друзей, ты платишь наличными».

«Если бы он только сначала был немножко негром...» Эта фраза как мольба, как несбывшееся заклинание повторяется в романе в десятках вариантов, но Лукас Бичем проходит через все удары судьбы, оказывается на волосок от смерти и лишь случайно спасается, но не уступает, остается прежде всего человеком. И когда в последних строках романа уже свободный от подозрений и угроз он приходит к адвокату и требует взять с него гонорар (сцена с Чиком словно повторяется; только роли и акценты меняются: ему, Лукасу Бичему, белые оказали услугу, белые получат вознаграждение) и адвокат соглашается на символическую сумму в два доллара, и когда он достает из тряпочки и отсчитывает по пятаку да по центу эти несчастные и никому, кроме него самого, не нужные два доллара, а потом еще требует расписку — этот вредный, упрямый, назло всему белому свету ничуть не изменившийся и не изменивший себя старый негр, которого даже близкая могила не сделала горбатым, он не просто смешон, он велик.

« — Интересно, захватил с собой Хэмптон лопату? Это все, что ему понадобится.

— Ему там дадут лопату.

— Д-да, если останется, что закапывать. Бензин там у них найдется даже на Четвертом участке.

— Нет. Сегодня они ничего не будут делать. Они сегодня днем хоронят Винсона, а жечь негра, пока похороны не кончились, это неуважительно к Винсону.

— Верно. Должно быть, на вечер отложат.

— В воскресный-то вечер?

— А что, разве это Гаури вина? Лукасу следовало об этом подумать раньше, а не убивать Винсона в субботу.

— Ну насчет этого я не знаю. Но сдается мне, Хэмптон не такой человек, чтобы у него так просто было забрать заключенного!

— Негра, убийцу? Кто в этом округе и во всем штате станет помогать ему защищать негра, который стреляет белому в спину?

— Да и на всем Юге?

— Да. И на всем Юге».

Город готовится к суду Линча. Мерно, деловито, без лишней спешки. То, что должно быть сделано, будет сделано, волноваться же по-пустому нет оснований. На собственных грузовичках и пикапах на Площадь к Тюрьме подъезжают жители Первого, Второго, Третьего, Четвертого, Пятого участков. Роли заранее распределены. Штурмовать Тюрьму, вызволять из рук властей Негра будут Гаури с Четвертого участка — это их убитый и возмездие — их право и святая обязанность. Остальные пока просто зрители, равнодушные, даже благожелательные: в конце концов то, что произошло, дело житейское, а они ведь не изверги, не садисты какие-нибудь, чтобы запах крови приводил их в неистовство и ярь. Они стоят, балагурят, добродушно шутят.

«— Что это вы задумали, Хоуп? — спросил он... — Или вы не слыхали про этот новый закон, который провели янки насчет линча? Те, кто линчует негра, обязаны вырыть ему могилу!»

И вдруг...

«...И вдруг, прежде даже чем он успел повернуться на сиденье и поглядеть назад, он почувствовал, что толпа уже ворвалась в переулок и настигает их, еще секунда, миг и вот сейчас она обрушится на них, взметет, подхватив по очереди: сначала дядину машину, потом пикап, потом машину шерифа, как три куриные клетки, потащит за собой, смешав все в одну сплошную, сразу потерявшую смысл и теперь уже ни к чему не годную кучу; и швырнет туда, вниз... Затем, повернувшись на сиденье, он поглядел секунду-другую в заднее окно и действительно увидел не лица, а Лицо, не массу, даже и не мозаику из лиц, а одно Лицо — не алчное, даже и не ненасытное, но просто двигающееся, бесчувственное, лишенное мысли или хотя бы какого бы то ни было, побуждения; выражение, не выражающее ничего... лишенное всякого достоинства и даже не внушающее ужаса: просто лицо без шеи, дряблое, осоловелое, повисшее в воздухе, прямо перед ним, тут же, за стеклом заднего окна, и в тот же миг чудовищно страшное...»

Что случилось? Почему Лицо и куда девались лица? Где люди, наконец?

А были ли люди?

Наверное, были. Даже, конечно, были. Мирные люди, в обычной жизни они добронравны и трудолюбивы. Они любят своих жен и детей и уважают законы и обычаи своей страны.

А что, если эти законы абсурдны, а обычаи — гарантия беззакония, оправдывающие преступления против человечности?

Они не задают себе этих вопросов. И вот на наших глазах и вместе с тем невидимая глазу происходит какая-то странная цепная реакция, и те же самые люди превращаются в атомы толпы.

Дикая метаморфоза. И все же из ничего ничто не рождается. Значит, что-то было в этих людях с самого начала, что предопределило их падение.

«...Бесчисленная масса лиц, удивительно схожих отсутствием всякой индивидуальности, полнейшим отсутствием своего “я”...» — так характеризует толпу Фолкнер.

Но что тогда приводит к расщеплению и в конечном счете утрате личности? Ответ следует искать в обществе — в его институтах, духе, традициях. Однако часть ответа всегда есть в самом человеке. Фолкнер моралист, в том смысле, в каком моралисты Шекспир или Толстой. В первую очередь его интересует мораль, идеалы или их отсутствие, то, что в соответствующей обстановке может обеспечить человеческой личности спасительный иммунитет.

Люди одинаковы только в одном случае, когда они одинаково безразличны. Когда они спокойствия или какой другой причины ради отказываются от неотъемлемого человеческого права и святой обязанности: мыслить.

«Какой небольшой запас слов требуется человеку, чтобы жить себе спокойно и даже успешно обделывать свои дела...» — пишет Фолкнер. Он пишет об этом почти бесстрастно, но это обманчивая бесстрастность. В фолкнеровской бесстрастности — боль за маленького человека, оказавшегося слепым, беспомощным, бессильным найти собственный путь в космосе враждебных ему и непостижимых социальных отношений. Обстоятельства мяли его, лепили как глину, закладывали в любую форму, а он, превратившийся в равнодушного наблюдателя чужих страданий или полусознательного линчевателя, даже не заметил, что насилие свершилось над ним самим.

Но и космический масштаб насилия не может снять вины с личности, потерявшей себя. Потому что она могла, должна была сопротивляться и не сделала этого.

«И опять его поразила бедность и почти вошедшая в норму скудость не словаря того или иного человека, а Словаря вообще, самого запаса слов, пользуясь которым даже человек может жить более или менее мирно огромным гуртом, стадом, даже и в бетонном садке...»

Поступки горожан, их реакции, мнения и даже несрав ненный юмор вешателей лишены индивидуальных черт. Они как бы запрограммированы всем воспитанием, традициями, местной психологией, заранее стали общим местом. Задолго до атомного взрыва общего психоза люди Города были готовы превратиться в толпу, в гурт, стадо. И это превращение состоялось.

Интересно сравнить толпу в изображении Фолкнера и Стейнбека. Помните, в «Путешествии с Чарли в поисках Америки» Стейнбек описывает южную толпу фактически при тех же обстоятельствах: идет травля маленьких негритянских девочек, посмевших пойти в белую школу. Крики, свист, улюлюканье, перекошенные рожи... Первобытные инстинкты вырвались наружу. Казалось бы, что может быть страшнее? И все же фолкнеровская толпа страшнее. Она спокойнее, добродушнее, обыденней, если хотите, и именно поэтому страшнее. Стейнбек фотографирует, он фиксирует момент, когда опьяненные расовой ненавистью люди теряют человеческий облик, превращаются в зверей, вернее, в скотов. Читая Фолкнера, понимаешь, что дело не просто в мгновенном опьянении, скорее — в логике своеобразного социального выбора, который делает любой человек задолго до часа и мгновения пик, пусть даже незаметно для самого себя. Быть человеком, сохранить за собой право на собственную оценку происходящего и не бояться ее отстаивать или заранее отдаться на волю волн, поступать «как все» — это ведь тоже вопрос социального выбора. Добровольный отказ от собственной личности, наверное, одна из первых психологических составных общественного климата, в котором могут расцвести любые обскурантистские идеи, будь то расизм, фашизм или любой другой тоталитарный «изм».

«...Для нас он был, что называется, обыкновенным провинциальным, захолустным маляром: холостяк, живет с отцом в домишке на окраине, по субботам ходит в цирюльню мыться и бриться, а потом немножко напивается — не особенно сильно: всего два-три раза в год воскресным утром он просыпался в местной тюрьме, признавал свою вину, и его выпускали — попадал он туда не за пьянство, а за драку, хотя дрался он именно под пьяную руку и только в тех случаях, когда кто-нибудь (противники всегда оказывались разные — все равно кто) вдруг пытался разбить прочную, завещанную ему отцами веру в то, что генерал Ли был трус и предатель и что земля плоская, с закраиной, как крыши сараев, которые он красил. Потом в овраге за кладбищем он немножко играл в кости, пока к концу воскресного дня не проходил хмель, а с понедельника он уже брался за свои краски; кроме того, раза четыре в год он ездил в мемфисский бордель...»

Эта совершенная формула вселенского обывателя из другого роман Фолкнера, из «Особняка». Вот он, как на ладони, весь нехитрый символ его веры: что земля плоская, что генерал Ли предатель и что во всем виноваты (в зависимости от географии) негры, или евреи, или велосипедисты, как мрачно, «по-черному», шутили герои Ремарка. Почему велосипедисты? А почему негры или евреи? Логики здесь не ищите — от нее отказались заранее, это правило игры. Нужен жупел для оправдания собственных пороков и провалов, а жупелы иррациональны... И за эту веру он — этот тихий и мирный человечек, не пьяница, не транжир и не буян, знающий свое дело и свое место, готов размозжить голову любому. Такой человек сам по себе может быть смешон, но в массе, в Толпе он страшен. Впрочем, все это ведь есть у Фолкнера.

«...Теперь перед ним было не Лицо, теперь все они были к нему спиной, и он видел затылок — один составленный из множества, единый затылок единой Головы, хрупкий, заполненный мякотью шар, беззащитный, как яйцо, но страш ный в своем едином, монолитном, безликом напоре...»

Что можно противопоставить Толпе, ее страшному напору, сметающему на своем пути все: храмы, идеи, человеческие жизни? Толпа иррациональна, поэтому — разум. Толпа слепа и глупа к чувствам, поэтому — человечность. Ибо нет все-таки на земле силы сильнее разума, помноженного на человечность. В это во всяком случае из века призывала верить Литература.

У Чика Мэллисона оказалось достаточно человеческих качеств: смелости, достоинства, уважения к себе, к своей земле, к справедливости, чтобы пойти наперекор Толпе.

Образ Чика Мэллисона — самый сложный в романе. Чик широк и обременен предрассудками, он очертя голову бросается в неравный бой за правду, но до самого конца не расстается с сомнениями. Он весь соткан из противоречий, но ведь он плоть от плоти и кровь от крови своего края, своего времени, и величие и низость его земли отражены и в его характере. Тотальная расовая борьба черного и белого — основной конфликт американского Юга, преломляясь в судьбе Чика, приобретает характер его личной моральной драмы.

Вот мы знакомимся с ним на первых страницах романа. Юный двенадцатилетний джентльмен, до отказа напичканный представлениями и предрассудками Города, которые он впитал с молоком матери. Он смотрит на мир, ок ружающий его, но видит не вещи и явления в реальном свете, а их проекцию, искаженную пристрастными представлениями поколений его белых предков и окружения. Прозрение наступит, и Фолкнер прямо так и напишет:

«...И тут, словно какая-то завеса или перепонка вроде как на глазах у кур — а он даже и не подозревал, что она у него есть, — спала с его глаз...»

Но пока она есть, какая-то непроницаемая пелена, и он ее вовсе не замечает, только изредка, сам себе удивляясь, делает открытия подлинного мира и подлинной меры вещей.

Он входит в дом Лукаса Бичема и...

«Сразу же запах, который он безоговорочно считал всю жизнь чем-то присущим всякому дому, где живут люди, у которых в жилах хоть капля негритянской крови».

Но, может быть, тошнотворный этот запах — печать не расы, а нищеты? Уже сам по себе вопрос — свидетельство маленькой революции во взглядах мальчишки-южанина.

Чик смотрит на портрет жены Лукаса. Портрет и впрямь необычный: негритянка сняла перед фотографом повязку, с которой черной батрачке на роду написано не расставаться. Но Чику видится уже «что-то страшное, что-то дико несообразное...»

Как же силен в человеке груз предрассудков, которых он не замечает, потому что это его собственные, кровные, родные предрассудки. Как же сладок их груз, как удобны они и привычны, сколько сил сберегают, освобождая от необходимости думать, делать свои выводы и оценки, принимать решения. Негры едят свою неудобоваримую пищу, потому что им так нравится. Негритянка должна быть батрачкой. Мэллисоны — непременно методистами... Почему? Разумного ответа нет. Так всегда было... Как будто будущее — это все то же неизменное прошлое. Почему весь город сразу же, с первой секунды, уверился в том, что именно Лукас убил Винсона Гаури? Да потому, что все всегда считали, что каждый негр только и думает, как бы из-за угла всадить белому пулю в спину, тем более этот старый строптивый Негр. Это тоже затасканное клише, фраза из Словаря, готовая к употреблению без раздумья. Фраза настолько всесильная, что ни у кого: ни у шерифа, ни даже у добродетельного Юриста, благороднейшего дядюшки Чика, не вызвала сомнения. Нужно было быть мальчишкой, с мозгом, еще не закостеневшим от стереотипов, чтобы, не особенно и веря в успех, попытаться по крайней мере проверить факты.

Как важно не дать предубеждениям застлать глаза, сохранить трезвость и широту мысли, способность понять, разобраться в чужой точке зрения, даже если она вовсе не похожа на твою собственную, а не отмести ее с порога как вредную и опасную ересь. Как важно сохранить простое человеческое свойство — умение сострадать. Маленький мальчик Чик Мэллисон из городка Джефферсон сумел сохранить и развить в себе эти качества. И он выиграл бой не только со страшным противником — слепой безрассудной Толпой, но и еще более серьезный — с самим собой. Потому что толпа страшна не только свойством крушить, сметать, затаптывать все на своем пути, но и способностью медленно отравлять каждого, кто хоть чуть ей поддастся, бездумностью, апатией, безразличием к Добру и Злу.

Но и просто сохранить человеческую способность мыслить — мало. Идеалы не консервы, их не сохранишь даже в таком темном и укромном месте, как собственная душа. Их нужно защищать, за них нужно сражаться. Отказ от борьбы равносилен предательству, полной сдаче позиции. Промолчал, ушел в кусты однажды — пиши пропало. Толпа возьмет свое...

Однако бывает же так, что вступать в борьбу просто неразумно — противник слишком силен или еще там что-нибудь.

В конце концов могут ведь обстоятельства быть сильнее человека?

Нет, считает Фолкнер, ибо человек таков, каким он себя мыслит, и может он то, на что решится. А если не решится, то как он будет жить «сам с собою дальше?» Как ответит перед собственной совестью, которая и есть первый и последний судья?

Защищать человечность, истину, справедливость любой ценой — призывает Фолкнер. Не давать себя убаюкивать предательским мыслишкам о всесилии врага и о том, что, мол, все равно ничего не изменишь. В конце концов «ведь не так уж много надо, в ту воскресную ночь оказалось достаточно троих, даже и одного может оказаться достаточно...»

И этот один можешь быть ты.

Проповедь? Конечно, но ведь проповедь идеалов, проповедь личной борьбы за идеалы во все века и у всех народов была долгом и обязанностью литературы.

И уж коль скоро речь зашла о проповедях, приведу еще одну цитату:

«— Да? — сказал дядя. И потом, выждав, сказал: — Да, есть вещи, которые ты никогда не должен соглашаться терпеть. Вещи, которые ты всегда должен отказываться терпеть. Несправедливость, унижение, бесчестие, позор. Все равно, как бы ты ни был юн или стар. Ни за славу, ни за плату, ни за то, чтобы увидеть свой портрет в газете, ни за текущий счет в банке...»

Он, конечно, резонер, дядюшка Гэвин, но эту его фразу я бы включил во все учебники человеческого бытия. Если, конечно, такие учебники могут помочь...

+++

По мнению известного литературоведа Ж. Дональда Адамса, «Свет в августе» и «Осквернитель праха» — две высшие точки в творчестве Уильяма Фолкнера. Но я о другом. Эти два романа словно перевертыши. В обоих случаях в центре действия одно и то же преступление: убили белого человека. В обоих случаях пойман негр-полукровка. В обоих случаях Город, все тот же город собирается его линчевать. Но это не одно и то же. Это ситуация и ее антивариант, зеркальное отражение. Неслучайно Лукас Бичем, в отличие от Джо Кристмаса, не совершил преступления. Лукас Бичем не Джо Кристмас, он его антипод, хотя и тому и другому суждено родиться и умереть, стиснув зубы. Джо Кристмас — белый негр, капля черной крови превратила его в парию. Лукас Бичем — черный белый, капля белой крови, что течет в его жилах, сделала его в собственных глазах равным любому белому. И тот и другой поставлены за черту, но одного сопротивление уничтожает как человека, другого поднимает до уровня человека. Одна и та же посылка в одних и тех же обстоятельствах развивается в совершенно разные выводы.

Конечно, художник ставил перед собой разные задачи. В первом романе Фолкнер хотел показать могущество обстоятельств. Во втором — всесилие человека. Но не только в этом дело. Мы снова возвращаемся к «странной» форме фолкнеровского гуманизма, к не менее «странному» фолкнеровскому фатализму. Да, каждый его герой несет на своем челе знак судьбы, но рок не над ним, рок в нем самом, каждый человек беременен собственным будущим, обрекает себя на собственное будущее, получает то будущее, которого он заслуживает. Даже если он его не заслуживает. Даже если он заслуживает куда лучшего. Писатель ведь судит не по при знакам успеха — карьеры или материальных обретений. У него внутренний, то есть нравственный, счет.

И все же — обстоятельства или человек? Какой ответ ближе к истине, какой из двух романов более правдив? Оба. Ибо нет простых ответов на вопросы бытия. Оба вместе — так, пожалуй, будет верней. Все творчество писателя в целом, вся сага о Йокнапатофе — это самое верное. Особенность этого писателя такова, что каждый следующий роман содержит в себе все предыдущие и все последующие тоже, те, что еще должны были быть написаны. Пусть в виде зародыша будущих мыслей — им еще предстоит развиться во что-то более зрелое, но они уже тут, уже воздействуют на все окружающее. Ибо «память верит раньше, чем вспоминает знание. Верит дольше, чем помнит, дольше, чем знание спрашивает».

«Притча»

Выдержка из знаменитой речи Уильяма Фолкнера при получении Нобелевской премии в 1950 году.

«Я отказываюсь принять конец человека. Легко сказать, что человек бессмертен просто потому, что он выстоит: что, когда с последней ненужной твердыни, одиноко возвышающейся в лучах последнего багрового и умирающего вечера, прозвучит последний затихающий звук проклятия, что даже и тогда останется еще одно колебание — колебание его слабого неизбывного голоса. Я отказываюсь это принять. Я верю в то, что человек не только выстоит: он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению. Долг поэта, писателя и состоит в том, чтобы писать об этом. Его привилегия состоит в том, чтобы, возвышая человеческие сердца, возрождая в них мужество, и честь, и надежду, и гордость, и сострадание, и жалость, и жертвенность — которые составляли славу человека в прошлом, — помочь ему выстоять. Поэт должен не просто создавать летопись человеческой жизни; его произведение может стать фундаментом, столпом, поддерживающим человека, помогающим ему выстоять и победить».

******

Через три года после своей нобелевской речи Фолкнер спародировал ее. Один из персонажей романа «Притча» произносит монолог, не отличимый от нее по словам и совершенно иной по смыслу. Там, где были выстраданная вера и выстоявший оптимизм, вдруг оказались сомнение и цинизм.

Превращение сродни библейскому, хлеб превратился в камень.

У Фолкнера нет «ожиданных» романов. Но «Притча» — самый неожиданный из всех. И не только потому, что в нем единственном он оторвался от Америки и Йокнапатофы. Это роман, где жанр декларирован уже названием. Это самый философский — открыто философский роман. Роман, где идеи сражаются друг с другом не только в образах героев, но и напрямую, на самом высоком накале — философия против философии, образ мысли против образа мысли. Роман, где реалистически выписанные декорации франко-германского фронта Первой мировой войны очерчивают сцену, на которой заново разыгрывается христианский миф и где сам этот миф взят как сжатая формула идеи и конфликта.

«Формула» — фолкнеровское слово. «Я просто использовал формулу, — объяснял писатель группе японских журналистов в 1956 году, — формулу, проверенную в нашей западной культуре, чтобы сказать то, что я хотел сказать, но и это не ново. Я просто использовал старую историю, уже доказавшую в нашей западной культуре, что она хороша и что люди могут ее понять и в нее поверить, для того, чтобы рассказать то, что я хотел рассказать».

Фабула родилась из вопроса. Неизвестный солдат Первой мировой — кто он?

У него нет имени, примет, знаков различия. Но он не никто.

Он — все солдаты этой войны. Он выразитель их дум и душ. Он погиб вместе со всеми, кто погиб, и за всех тех, кто остался в живых. Так кто же он?

Его кровь пролита, и плоть разложилась. Но он плоть от плоти и кровь от крови этой войны.

Тогда какова же она, эта война — первая из современных войн?

Чудовищная мясорубка. Бессмысленное уничтожение всего того, что создавалось веками, попрание всех норм. Всеобщее разорение, мука, горе. Окопы, грязь, кровь, смерть. Один из героев «Притчи» размышляет о том, что страшна «не смерть, а позорность метода: даже осужденный убийца находится в лучшем положении, его час назначен и объявлен ему заранее, чтобы он успел собрать мужество и встретить его как полагается, и у него есть уединение, чтобы скрыть слабость, если мужества не достанет; приговор и исполнение приговора не обрушатся на него сразу, так что и времени на подготовку не будет, в одной неожиданной вспышке и даже не в минуту покоя, а на бегу, на спотыкающегося, навьюченного громыхающим железом как рабочий мул, посреди смерти, которая может настичь его с любой стороны — спереди, сзади или сверху, на задыхающегося, покрытого вшами, провонявшего, не могущего уединиться даже для того, чтобы освободиться от накопившихся дерьма и воды...»

В такой войне невозможно быть героем.

Герой такой войны — не тот, кто погиб «за царя и отечество», а тот, кто поднялся против самой войны.

Тоска по концу войны, мечта о мире — главная дума всех солдат. Неизвестный солдат — тот, кто воплощает эту мечту, кто сделал немыслимое — остановил войну.

Но по плечу ли это простому солдату? Разве не дело это генералов и политиков — начинать и кончать войны, строить планы, издавать приказы!? Да, это их долг и священная привилегия. Власти военные и гражданские не собираются делиться ими с теми, кто должен приказы выслушивать и безропотно исполнять.

Возможно, какие-то из былых войн и напоминали рыцарские поединки, служили их продолжением и были делом исключительно правителей и военной касты. Ныне даже в так называемых «малых» войнах гражданского населения гибнет куда больше, чем «комбатантов», и жертвы исчисляются сотнями тысяч и миллионами. Но что могут простые люди? Могут ли они прекратить войну? Предотвратить войну? И как?

Война и мир. Война, которая в тягость всем и которая тем не менее никак не кончается. И мир, который нужен всем и который никак не приходит...

Люди и власть. Истэблишмент со своими расчетами, инерцией и бездушной логикой. И Идея настолько естественная, что она одновременно поселяется в миллионах сердец, идея, рождающаяся из нужды, из человеческого естества, из простого инстинкта жизни. Вот конфликт «Притчи». Конфликт настолько универсальный, что для его осмысления Уильям Фолкнер прибегнул к мифу. К самому проверенному из всех мифов человеческой истории. К самому трагическому и оптимистическому мифу нашей цивилизации.

А что если Неизвестный солдат — это Иисус Христос? Так была возвышена идея. И точно так же показана обреченность метода. Новый Иисус (в романе его зовут просто капрал) сможет увлечь за собой свое отделение — двенадцать солдат станут его апостолами, из них один, конечно же, окажется Иудой. Они обратят в свою веру батальон. В очередной раз, когда поступит приказ «В атаку!», он откажется стрелять. Батальон противника тоже не сделает и выстрела. И вот уже на всем фронте установится тишина...

Мир?

Может быть, браки и не заключаются на небесах, но перемирия заключаются в штабах и министерских канцеляриях. Напуганные обрушившейся тишиной, генералы воюющих армий — французской, английской, американской, немецкой — мигом слетаются на тайную вечерю. Забыв о том, кто против кого воюет, генеральский клан дого варивается о совместных действиях: каленым железом выжечь бунт, стереть с лица земли этих «мирников».

Бунт будет подавлен. Бунтовщики схвачены. Идеалистов представят чужаками, трусами и предателями и науськают на них толпу. Иисуса Христа вновь распнут.

Война окончится, но не сейчас, а в свой час. Не потому, что этого потребовали низы, а тогда, когда мир соизволят подписать верхи.

Но чудо вознесения тоже состоится. В могиле Неизвестного солдата будет покоиться не кто-нибудь, а капрал — человек и герой, оставшийся неизвестным, ибо, отказавшись поднять руку на собрата по человечеству в чужой шинели, он поднял ее на самое Войну.

Капралу в романе противостоит старый генерал — не Понтий Пилат, а скорее сам цезарь, идеальный цезарь, столп системы, государственный мудрец и циник. Именно из его уст раздается монолог — эхо фолкнеровской речи и как бы перевернутое его кредо. Выслушаем это эхо.

«...не я... боюсь человека... Я знаю, что в нем есть такое, что позволит ему пережить даже его войны; более долговечное, чем все его пороки, даже этот последний и самый страшный из них; пережить даже очередное воплощение рабства, которое его ожидает — порабощение демоническим порождением его собственного механического любопытства, от которого он будет освобождаться старым испытанным способом, каким рабы всегда освобождали себя: наделяя своих хозяев собственными рабскими пороками — в данном случае пороком войны и тем другим, который и не является пороком, а скорее знаком качества и гарантией бессмертия человека — его бессмертной глупостью. Он уже начал подставлять колеса под свой дворик, свою террасу и свою веранду; даже в мои годы я, быть может, увижу день, когда то, что было когда-то его домом, станет складом-вместилищем для его кровати, плиты, бритвы и смены одежды; ты же с твоей молодостью... мог бы увидеть день, когда он изобретет свой собственный персональный климат и перенесет его, плиту, ванну, кровать, одежду, кухню и все остальное в свой автомобиль, и то, что он когда-то называл домом, исчезнет из человеческого языка, так что он вовсе не будет вылезать из своего автомобиля, потому что в этом не будет нужды: вся земля — сплошь омашиненное пространство, где горы срыты, а реки осушены, покрытая бетоном равнина, не нарушаемая ни деревом, ни кустом, ни домом, ничем, что могло бы составить угол или помешать обзору; и человек, подобный несметному черепашьему стаду, голый с рождения, заключенный в свой индивидуальный колесный и похожий на перчатку конверт с трубками и шлангами, выходящими наружу из подземных резервуаров, чтобы заряжать его струйкой живительной смеси, которая разом наполнит бак его моторности, утолит его вожделения, насытит его аппетиты и разожжет его мечты; вечный странник, не останавливающийся, давно уже сбившийся со счета, обреченный умереть в конце концов под щелчок на шкале спидометра при разрыве электроцепи, давно уже без костей, внутренних органов и кишок, он ничего не оставит после себя для общественной свалки, кроме ржавеющей и не имеющей запаха раковины — раковины, которой он никогда не покидает, потому что у него нет в этом нужды, но из которой сейчас он не высунет и носа, потому что не осмелится этого сделать, потому что раковина будет его единственной защитой от градоподобных отбросов его войн. Потому что к тому времени его войны изгонят его, просто-напросто его обогнав; его слабое хрупкое телосложение уже не сможет им соответствовать, выдерживать их, присутствовать на них. Он, конечно, попытается и какое-то время будет держаться за свое; он будет строить танки всё большие и быстрые, со всё более толстой броней и большей огневой мощью, он будет строить самолеты всё большие и быстрые, способные поднять больший груз и принести большие разрушения, чем когда бы то ни было; еще какое-то время он будет сопровождать, направлять, как он думает, контролировать их даже после того, как в конце концов поймет, что сражается вовсе не с каким-нибудь иным слабым смертным, не согласным с его политикой или его понятиями о национальных границах, но с тем самым чудовищем, которое он населяет. Это будет не кто-то, кто будет стрелять в него пулями, потому что в данный момент он ему не понравился. Это будет его собственный Франкенштейн — это оно, это чудовище, сжигает его живьем, удушает его скоростью, выворачивает наизнанку его все еще живые внутренности в яростном и кровожадном охотничьем азарте. Так что человек вообще не сможет соответствовать собственному порождению, хотя еще на какое-то время оно оставит ему безвредное обманчивое ощущение того, что он сможет контролировать его с земли, нажимая на кнопки. Потом и это уйдет; пройдут годы, десятилетия, затем века с той поры, как оно в последний раз отзывалось на его голос; он забудет даже само место рождения своего создания, и его последний контакт с ним будет в тот день, когда он выползет, весь дрожа, из своей холодной норы, чтобы проковылять посреди тонких стеблей его мертвых антенн, напоминающих сказочную геометрию, под бряцающим дождем циферблатов, и счетчиков, и переключателей, и бескровных обрывков металлической эпидермы, для того, чтобы увидеть, как последние два его создания затеяли последнюю гигантскую схватку на фоне последнего и умирающего неба, с которого украли даже темноту, и наполненного монотонным ревом двух механических голосов, обрушивающих друг на друга многосложный и безглагольный патриотический бред. О да, он переживет это, потому что в нем есть то, что выстоит даже на последней ненужной твердыне, медленно замерзающей в лучах последнего багрового и холодного заката, потому что уже следующая звезда в голубой огромности космоса наполнится шумом его высадки, а его слабый и неизбывный голос все еще будет говорить, все еще планировать; и там тоже, когда прозвучит и затихнет последний звук проклятья, останется еще одно колебание — колебание его голоса, все еще планирующего построить что-то выше, быстрее и громче; более эффективное и громкое и быстрое, чем когда-либо раньше, однако же тоже наделенное все тем же старым изначальным недостатком, ибо и оно не сможет искоренить его с лица земли. Я не боюсь человека. Более того: я уважаю и восхищаюсь им. И горжусь: я в десять раз больше горжусь этим бессмертием, которым он обладает, чем он сам когда-либо гордился божественным бессмертием своего обмана. Потому что человек и его глупость...

— Выстоят, — сказал капрал.

— Не только выстоят, — сказал старый генерал с гордостью. — Они победят».

Я одновременно не завидую и очень завидую тем, кто прочел этот странный, чудовищный, поразительный монолог в первый раз, пусть даже и в этом моем несовершенном переводе. Я советую прочесть его еще раз и, возможно, не раз, отложить, спокойно подумать, сравнить с первым словом — нобелевской речью писателя.

Пародия на самого себя? Но зачем? Над собственным «Верую» не насмехаются. Выстраданное не ставят под сомнение ради пары веселых аплодисментов.

Однако сомнение, по-видимому, было. Не у нас — у писателя. Читающий мир внимал его Слову, а сам он, похоже, не был удовлетворен сказанным. При свете юпитеров он должен был сказать что-то предельно короткое — одну выношенную мысль, не больше, зато уж самую главную. И тогда он сказал то, что сказал. Он выбрал мысль о несокрушимости человеческого духа и выразил ее с исчерпывающей глубиной. Но достаточно ли самой этой мысли? Не сеет ли невольная краткость Слова иллюзий прекраснодушия и успокоенности? Не породит ли оптимистического недомыслия, недооценки опасностей, которые подстерегают человека и человечество, не только его бессмертный дух, но и слабую уязвимую плоть? Самое главное — куда идет человек? Куда тащит его ход мировых событий, могущественный и равнодушный поток научно-технического и прочего прогресса? И куда он его непременно притащит, если по-прежнему безвольно нестись по течению, если немедленно не овладеть им, не проявить ясную ч е л о в е ч е с к у ю волю.

Три года спустя устами собственного героя Фолкнер с редким бесстрашием сказал то, что думает по этому поводу.

Когда же он говорил то, что думает? И как же он на самом деле думал в конечном счете? Наивные вопросы.

Мы ищем простоты там, где ее не существует. Инстинктивно жаждем ясного и стройного, «манихейского» мира, где добро не встречается со злом, где белое отделено от черного, а свет от тени. Но мир — это не только мир, это еще и антимир. Фолкнер — писатель того рода, который не удовлетворяется одной гранью, пусть даже и самой важной, потом он ее обязательно перевернет, чтобы посмотреть, а что там с изнанки. Он до конца будет пытаться объять необъятное. Ему нужен весь мир, вся вселенная — никак не меньше. Не только высота человеческого духа, но и глубина падений, вся низость человеческого существования. Только так в конечном счете может быть измерена и высота.

Свой роман, где действие происходит во время Первой мировой войны, Фолкнер задумал вскоре после начала Второй мировой войны, начал писать перед самым ее окончанием, а закончил через несколько лет после Хиросимы и Нагасаки, в самый разгар «холодной войны». Впереди был новый особо опасный накал конфронтации и ракетно-ядерная эскалация, чреватая взрывом. Страх перед катастрофой достиг беспрецедентных масштабов. Казалось бы, так продолжаться не может, не должно. А гонка вооружений все наращивала обороты.

Многое из этого Фолкнер провидел с такой бесстрашной ясностью и высказал с такой полемической яростью, которые и до сих пор пугают. «Притча» явно обогнала свое время. Беда с этими гениями — они вечно обгоняют свое время.Оттиск с матрицы Господа Бога

Мне хочется немного отойти от романа и поговорить о его создателе.

Под Оксфордом — университетским городом в штате Миссисипи и родным городом Фолкнера — тут неподалеку он родился, здесь прожил почти безвыездно всю жизнь и умер, у него была ферма. Ферма как ферма. Две семьи издольщиков выращивали на ней хлопок и кукурузу, держали мулов и свиней. Дохода ферма не давала, она и не предназначалась для дохода. Зато у Фолкнера было основание говорить, что он не писатель, а фермер. Да, он любит писать истории, говорил он, но главным образом он фермер. Эта бездоходная ферма под Оксфордом принесла американской литературе самую высокую прибыль в XX веке. Не будь Фолкнер так близок к земле, он, возможно, не стал бы тем писателем, каким стал.

Действие почти всех его романов и рассказов происходит в округе Йокнапатофа, который он выдумал до такой степени подробности, что даже чертил его карты. Одну из карт (роман «Авессалом, Авессалом!») он подписал: «Уильям Фолкнер, единственный владелец и предприниматель». Известно, что территория Йокнапатофы 2400 квадратных миль, а население — 15 611 человек.

Все романы Фолкнера самостоятельны и все связаны друг с другом. Герои переходят из романа в роман, по мере необходимости выходя на первый план или на время удаляясь в тень. Снова и снова автор возвращается к одним и тем же событиям и ситуациям. Набор излюбленных приемов, отмычек? Нет. Характеры и судьбы собственных героев для Фолкнера словно объективная данность, существующая пусть даже и в нем, но как бы сама по себе. А раз так, то к ней можно вернуться. Зайти с боку, с тыла, если с фронта недостаточно, открывая все новые и новые грани укрывающегося смысла.

Он словно ничего не придумывает, он исследует. Раз за разом идет он на приступ уже знакомого, чтобы исчерпать все до конца. Вот почему «Свет в августе» и «Осквернитель праха» — словно две стороны одной медали, противоположные проекции одной модели. Каждый его роман — звезда. Вместе они — Вселенная.

Фолкнер прошел весь путь гения — от непризнания до канонизации, которая, увы, служит главной формой посвящения в классики. В разные времена порой одни и те же критики обрушивали на писателя громы и молнии и превозносили до небес.

За что только не ругали Фолкнера. Ругали за туманность, слабость формы и за формализм... Фразы у него безумно длинные, густые, сквозь них не продраться любителю легкого чтения. Но для любителей легкого чтения пишутся другие книги. Каждая фраза у Фолкнера — запечатленная драма развивающейся мысли, вот она родилась на наших глазах, но тут же отринула самое себя, подвергнув тяжелейшему испытанию не на достаточность даже, а на правоту. И новый тур сомнения. И новая купель самобичевания, жестокой пробы на истинность, самоотрицания, из которой она не просто выходит очищенной от случайного, приблизительного, видимого, но взмывает на недостигнутую ранее высоту. И тут оказывается: ничто из прежнего не упущено, не забыто за крутыми поворотами. Все ценное удержано. Накопившись, оно, собственно, и обеспечило взлет.

Мерой человеческого сознания является не фраза, но мысль, фраза-мысль с ее поворотами-ассоциациями, взлетами, отклонениями, естественной диалектичностью. В сознании нашем ведь нет ни точек, ни запятых, нет и сложно или несложно сочиненных предложений. Поток человеческого сознания Фолкнер и пытается воспроизвести в максимально неупрощенном, «близком к тексту» виде...Это не просто литературный прием. Такова акустика у этого писателя. Все происходящее дается у Фолкнера глазами того или иного героя, вплоть до невозможного – монолога безумца в романе «Шум и ярость». Нам достается редкостная полифония.

Да, читателя, который впервые возьмет в руки книжку с фолкнеровским романом, нужно еще раз предупредить: это нелегкое и непривычное чтение. Зато и открытия, которые ждут в итоге, выйдут за рамки многих привычных представлений. Не в этом ли смысл чтения?

Фолкнер — на редкость сложный писатель. Но вопреки расхожей поговорке, не все гениальное просто.

Конечно, можно сказать, что в титаническом разгуле страстей, бушующих в его романах, виноват сам автор. Разве не несет он ответственности за своих героев? Ведь как бы конкретны и реальны они ни были, все герои одухотворены Фолкнером — это факт. А сила духа у него действительно титаническая... Но можно сказать и по-другому. Только титанический дух мог отразить эпический масштаб социальных страстей, разрывающих на части эту великую страну. Фолкнер ответственен не столько за своих героев, сколько перед ними. Они ведут его за собой, он служит им голосом. Страсти по Фолкнеру — суть отражение реальных общественных страстей художником, чей талант оказался созвучен национальному характеру и соразмерен национальной драме.

Но не болен ли сам талант? Иначе откуда бы в романах Фолкнера сколько безумцев и сумасшедших? Таков один из любимых вопросов критиков, подозрительно косящихся на творчество противоречивого писателя. Полный ответ потребует больше места и может увести далеко от главной темы, но вот безумец из романа «Свет в августе» — дед Кристмаса Юфьюс Хайнс, «городской сумасшедший». Толь ко «городской сумасшедший» смешон, а этот страшен, ибо страшен Город. «Это омерзение Господне, — говорит Юфьюс о своем внуке. Говорит и верит. — И я орудие Его воли». Он свихнулся на всеобщем кошмаре, на идее, ужасней которой здесь ничего не бывает. «А вы хотели бы, чтобы ваша дочь вышла замуж за негра» — так она звучит до сих пор. Когда другие доводы белых черносотенцев уже перестают действовать, в ход идет этот, последний, апеллирующий уже не к рассудку, а к предрассудкам, к самому дну их, к подонкам. Расизм обращается к инстинктам, абсурд выливается в безумие.

Черно-белая драма, которую отразил в своем творчестве Фолкнер, достигла во второй половине XX века безумного накала. В ней можно было найти уже все: безысходность и массовую истерию, праведный бунт и патологию, осознанный протест, слепоту и шизофрению... Наблюдающим из-за океана, нам далеко не все и всегда понятно. И тогда на помощь приходит городок Джефферсон в вымышленном округе Йокнапатофа. В реальной жизни он может называться по-разному — в зависимости от момента. В 1958 году — Литтл-Рок, где губернатор Фобус лично воевал с маленькой черной школьницей. В 1962-м — родной фолкнеровский Оксфорд, географический прототип Джефферсона, университетский город штата Миссисипи, здесь не пускали в университет нeгрa Мередита. В 1963-м — Бирмингем, он же «Бомбингем». В 1965-м — Селма, там местный шериф Кларк сажал за решетку нобелевского лауреа та Мартина Лютера Кинга, затем лос-анджелесское гетто Уоттс: 34 убитых, сотни раненых. В 1967 году — Детройт: 43 убитых, 7200 арестованных, сплошное зарево пожаров. Черная эстафета — Гарлем, Ньюарк, Бостон, Луисвилл, Майами — передавалась через годы...

Фолкнера не раз упрекали за «мрачность». Один из критиков, например, сделал такой странный комплимент писателю за роман, который ему пришелся как раз по душе: «В “Особняке” нет отталкивающей патологии, исступленной зауми, напыщенной риторики, стремления запутать читателя, сбить его с толку». Очень ярко написано. Так сразу и представляешь: сидит Фолкнер за рабочим столом и старательно сочиняет «отталкивающую патологию» пополам с «напыщенной риторикой», всячески «стремится запутать читателя», «сбить его с толку». Бредовая картинка.

...Стиль Фолкнера позволяли себе называть «декадентским», «готическим», «реакционным». В действительности Фолкнер просто не помещался в рамки модных схем. Он был крупней, масштабней, истинней, богаче любых схем, даже своих собственных, не говоря уже о чужих.

В рабочем кабинете писателя в оксфордском доме прямо на стене аршинными письменами запечатлена полная диспозиция романа «Притча». В нем единственном писатель оторвался от почвы родной Йокнапатофы, действие происходит в Европе на фронте Первой мировой войны. Но и это исключение лишь подтвердило правило. Его сформулировал другой прекрасный писатель и тоже южанин Роберт Пенн Уоррен: «Фолкнер, как Антей, мог сражаться, только упираясь в землю». Творческую фантазию и дух писателя питала ферма.

В том же кабинете самые необходимые вещи: конторка, сделанная его руками, на ней коробка с табаком, бутылка с какой-то жидкостью для лошадей. В соседней комнате блестящие ботфорты и ярко-красный костюм для верховой езды. С портрета кисти местного художника в университетском зале «фолкнерианы» глядит лицо типичного южного джентльмена...

Фолкнера не раз обвиняли и в том, что он романтизирует Юг, противопоставляет Юг Северу, преувеличивает способность Юга самостоятельно решить расовые проблемы.

Подобные мотивы действительно можно услышать, в частности, в «Осквернителе праха».

Но заглянем на полтора десятка лет назад, в «Свет в августе». Вот Кристмас спрашивает у северянки миссБерден:

«— Почему твой отец не убил этого... как его звать — Сарториса?

— А-а, — сказала она.

Снова наступила тишина. За дверью плавали и плавали светляки.

<...>

— Я думала об этом. Почему отец не застрелил полковника Сарториса. Думаю — из-за своей французской крови.

— Французской крови? — сказал Кристмас. — Неужели даже француз не взбесится, если кто-то убьет его отца и сына в один день? Видно, твой отец религией увлекся. Проповедником, может, стал.

Она долго не отвечала. Плавали светляки, где-то лаяла собака, мягко, грустно, далеко.

— Я думала об этом, — сказала она. — Ведь все было кончено, убийства в мундирах, с флагами, и убийства без мундиров и флагов. И ничего хорошего они не дали. Ничего. А мы были чужаки, пришельцы и думали не так, как люди, в чью страну мы явились незваные, непрошеные. А он был француз, наполовину, достаточно француз, чтобы уважать любовь человека к родной земле, земле его родичей и понимать, что человек будет действовать так, как его научила земля, где он родился. Я думаю поэтому».

Насилие ничего не решает, напротив, «видение давно пролитой крови, ужас, гнев, боязнь» разделят и грядущие поколения. Нельзя импортировать или экспортировать справедливость.

Фолкнер не верил, что спасение от расизма придет с Севера. Однажды оно уже приходило. И что же? После Гражданской войны южная атмосфера приобрела привкус горечи, уязвленного самолюбия, а былые порядки окрасились в ностальгические тона. Бездуховность северного капиталистического образа жизни не вдохновляла Фолкнера. Его страшило, что пороки механического существования, нивелирования личности, стяжательства заразят и его край. И страхи эти не были необоснованными. А эпицентр расовой напряженности? Разве не переместился он на наших глазах с отставшего Юга на воспетый поколениями американских либералов Север? Фолкнер знал, что «не во вторник на этой неделе» придет долгожданное равенство.

...Фолкнера порой обвиняли и в том, что он слишком копается в душе человеческой. Это все равно, что обвинять писателя в том, что он открыл геном человека.

Редкой высоты и гармонии достиг этот джентльмен с американского Юга. Клочок земли размером с почтовую марку — так называл он свое идеальное владение. Валял дурака. Выдуманный им округ Йокнапатофа на поверку оказался размером со всю Америку — никак не меньше. На самом деле под этой маркой он оставил планете читателей в вечное пользование нечто еще большее — мир человека. Универсальный и бесконечный, прописанный с такой полнотой, глубиной и точностью, словно бы это было не порождение человеческого гения, а оттиск с матрицы Господа Бога.

И если уж на то пошло, главным доказательством существования Бога на Земле для меня – нераскаянного атеиста или агностика, стала сама Фолкнеровская сага о Йокнапатофе. Ну откуда еще герои его первых романов могут так хорошо знать, что они будут делать и как вести себя во всех следующих и грядущих!

Вопрос: К какой литературной школе Вы себя причисляете, мистер Фолкнер?

Ответ: Я сказал бы так — и, надеюсь, это правда: единственная школа, к которой я принадлежу, к которой хочу принадлежать, — это школа гуманистов.

И еще одно признание: «Я создал собственный космос».

1969 – 1974 гг.

Самый светлый черный юмор на свете

— О черт, они же собираются линчевать совсем не того, кого надо.

Поразительно, как Курт Воннегут умеет найти такой ракурс, что примелькавшееся, привычное вдруг поворачивается глазу совсем иной гранью, выворачивается наизнанку — а в этой изнанке самая суть.

— О черт, они же собираются линчевать совсем не того, кого надо. — Очень по-американски сказано про Христово распятие.

Одна фраза. Нет, целый роман в одну фразу, сочиненный Куртом Воннегутом на пару с его героем Килгором Траутом, автором научно-фантастических романов, состоящих из одних названий, вернее, из одних идей. И выступая в роли скромного толкователя литературной воли своего героя, Воннегут к этой фразе-роману лишь чуть-чуть добавляет: «А эта мысль рождала следующую: значит, есть те, кого надо линчевать...»

Самый популярный за всю историю человечества сюжет обнаруживает под пером Воннегута бездну неиспользованных возможностей и новые повороты. А значит, перед нами раскроются новые грани бесконечного опыта.

«В другом романе Килгора Траута... рассказывалось, как один человек изобрел машину времени, чтобы вернуться в прошлое и увидеть Христа. Машина сработала, и человек увидел Христа, когда Христу было всего двенадцать лет. Христос учился у Иосифа плотницкому делу.

Два римских воина пришли в мастерскую и принесли пергамент с чертежом приспособления, которое они просили сколотить к восходу солнца. Это был крест, на котором они собирались казнить возмутителя черни.

Христос и Иосиф сделали такой крест. Они были рады получить работу.

И возмутителя черни распяли».

«Такие дела»,— ставит грустную точку Курт Воннегут.

История человеческой глупости

Свой роман «Завтрак для чемпионов» Курт Воннегут начинает со странной исповеди: оказывается, ему нравится, когда «говорят в непочтительном тоне об американской истории и всяких знаменитых героях». И даже делает еще более обескураживающее признание! «Теперь я зарабатываю на жизнь всякими непочтительными высказываниями обо всем на свете». У него репутация человека, который сочиняет фантасмагории, не упуская при этом возможности эпатировать читателя, или, наоборот, эпатирует читателей, походя, развлекая их фантастическими сюжетами. И он спешит подтвердить эту репутацию.

Нет ничего более далекого от истины. В романах его действительно творится черт знает что. Герои путешествуют во времени, как в метро, за углом может встретиться очаровательный инопланетянин, и странные порождения человеческого ума вроде «льда-9» грозят убить все живое. Но путешествия во времени - старая страсть и даже долг человеческий. Память — это урок и совесть. Фантазия — не обязательно мечта, но и предостережение разума. Тому, кто рассчитывает на будущее, надо возвращаться в прошлое. Тот, кого истинно заботит сегодняшнее, обязан заглядывать в завтра.

И между прочим, инопланетяне давно уже проникли в наш быт. Разве не помогают они газетам повысить свои тиражи в осенние месяцы подписки, а многим из нас коротать часы до утра в умной беседе о натуральности сверхъестественного.

Что же касается «льда-9», то я тоже надеюсь, что он пока не выдуман. Очень надеюсь.

Несколько других фантастических сюжетов на выбор.

Ядерная американская боеголовка чуть не разносит близлежащий город. Самопроизвольный взрыв в обстановке антисоветского психоза непременно бы приняли за атаку русских — в итоге...

Норовистый бомбардировщик из атомного патруля выбрасывает за борт собственного пилота и, превратившись в неуправляемый снаряд, устремляется на неведомую цель...

Или еще проще. Третью мировую войну по собственной инициативе объявляет компьютер...

Это не Курт Воннегут и даже не Килгор Траут. Это вообще не выдумка, а хроника реальных событий одной осени. И взбрык бомбардировщика «Б-52»... И взрыв ракеты «Титан-2» в пусковой шахте неподалеку от города Дамаскуса, штат Арканзас. (Ракета эта оснащена водородной боеголовкой, ее отбросило на несколько сот метров. К термоядерному взрыву это не привело, однако население из близлежащих районов пришлось эвакуировать из-за опасения, что могла произойти утечка радиации...) И компьютер, подключенный к американской системе предупреждения об атомном нападении, уже посылал сигналы о том, что атака началась, и поднимал по тревоге самолеты в воздух... К счастью, до финала дело ни разу не дошло, но что за апокалиптические шутки?! Ведь финал может быть только один — Конец! Каждый раз объявляли расследование и публиковали успокоительные отчеты о том, что виновата-де некая техническая промашка. (В случае с компьютером это была деталька стоимостью в несколько центов, вышедшая из строя. В случае с «Титаном-2» — гаечный ключ, который уронил в шахту разиня из команды обслуживания; ключ пробил топливный бак, что привело к самовозгоранию...) Будто смерть по ошибке более приемлема, чем по стратегическому замыслу, и все так и рвутся отдать жизнь ни за грош.

А с каким неподдельным восхищением рекламировалась нейтронная бомба — идеальное оружие, которое убивает только живое, оставляя в живых все мертвое — материальные ценности! Без тени сомнения в неотразимости аргумента.

Это на американской стороне. А на другой, нам лучше знакомой, творились вещи, пожалуй, что и похуже. Тонули подводные лодки родом из XXI века. Взрывался мирный атом, сам собой превращаясь в военный. Что там неизвестные террористы с гексогеном?! В подвалах коллективного жилого дома Россия сознательным решением правительства, талантом ученых и упорным трудом народа, отказывавшего себе во всем ради мира на Земле, были накоплены такие немыслимые запасы «ядерной зимы», «большой химии», черной оспы, сибирской язвы и прочей эпизоотической эзотерики, что ни в сказке сказать, ни пером описать. В самом деле, что делать со всей этой напастью и погибелью? Применить — немыслимо, да и, как выяснилось, незачем. Хранить — равносильно отложенному самоубийству. Уничтожить — нет ни сил, ни средств.

Логика внутри безумия. Логика как составная часть, деталь, эффективно действующий механизм безумия... Подобный конфликт рацио разных ступеней — отнюдь не преодоленное прошлое.

«Лед-9», сковавший Мировой океан, — не такая уж и фантастика. И Курт Воннегут вовсе не Жюль Верн, ибо и сам Жюль Верн в наше время схватился бы за голову от ужаса, что его предсказания сбылись в куда большей степени, чем он наивно полагал. Воннегут вообще пишет не про технику. Фантастическая техника, способная вознести человека к другим планетам и разнести в клочья эту единственную, — данность нашего времени, и поэтому она присутствует в его романах, но они про другое. Про то, что движет обществом и человеком и куда эти разнонаправленные «что-то» могут нас занести. Они не про науку, а про грех науки. Про мораль, которая подверглась самым тяжелым испытаниям в век концлагерей и Хиросимы и которая стала тем более необходимой, условием спасения цивилизации. Без морали человек всегда был готов превратиться в животное, сегодня он может стать строчкой в Красной книге, пеплом термоядерного костра. Гримируясь под научную фантастику — впрочем, не очень старательно, книги Воннегута про человеческое и социальное. Он пишет «историю человеческой глупости», общественных безумий, диктуемых всеми видами предрассудков и интересов: националистических, корпоративных, групповых. По его мнению, это — «сети, что липкой бессмыслицей опутывают человеческую жизнь», часто выдуманные сети, вроде старого обмана под названием «колыбель для кошки», в котором на самом деле нет ни колыбели, ни кошки. Эти путы он рвет яростно и безжалостно. Свое письмо он даже готов сопровождать примитивными рисунками, чтобы только возвратить человеку простейшие, первичные истины о нем самом.

Любимый прием Воннегута — парадокс. Однако природа дерзких его парадоксов проста — к самым сложным ситуациям он применяет простую человеческую логику. Это логика простодушного Кандида или Гулливера, который остается самим собой и среди лилипутов и среди великанов, лапутян или йеху. Эффект получается убийственный. Нормальная логика мгновенно высвечивает любую ненормальность, под что бы та ни рядилась, и взрывает фальшь, эгоизм, бесчеловечность.

И еще один миф, связанный с этим писателем, пора развеять. Воннегута часто относят к школе «черного юмора». Давайте вчитаемся в его строки.

«Траут вышел на тротуар Сорок второй улицы. Место было опасное. Да и весь город был опасным — из-за всяких химикалий и неравномерного распределения богатств и так далее...

Люди шли на такой страшный риск, вводя всякие химикалии в свое тело, потому что им хотелось улучшить свою жизнь. Жили они в безобразных условиях, и от этого им приходилось делать всякие безобразия. Ни шиша у них не было, так что улучшить окружающие условия они никак не могли. Вот они и шли на что угодно, стараясь как-то украсить свою внутреннюю жизнь.

Результаты были катастрофические: самоубийства, грабежи, разбой, безумие и так далее. Но на рынок выбрасывались все новые и новые химикалии. В двадцати шагах от того места, где проходил Траут, на пороге порнографической лавчонки лежал без сознания четырнадцатилетний белый мальчик. Он проглотил полпинты нового растворителя для краски, поступившего в продажу только накануне. Кроме того, он проглотил две пилюли, предназначенные для предотвращения выкидышей у рогатого скота от заразной болезни, так называемой “болезни Ранга”».

«Две молодые черные проститутки... были веселые, бесстрашные, потому что только полчаса назад съели целый тюбик норвежской мази от геморроя...

Девочки были из деревни. Они родились на юге этой страны, где их предками пользовались как сельскохозяйственными машинами. Но теперь белые фермеры больше не употребляли сельскохозяйственного инвентаря, сделанного из плоти и крови, потому что машины из металла были и надежнее и дешевле и довольствовались еще более простым жильем.

Поэтому черным машинам пришлось сматываться оттуда или умирать с голоду».

Если понимать под юмором некую веселую условность, это явно что-то другое. Это жесткий реализм, действительность, освобожденная от иллюзий. Черная действительность.

Фирменный юмор Воннегута - продолжение и опровержение этой действительности.

Вот, например, «Плясун-дуралей», очередной рассказ Килгора Траута.

«Существо по имени Зог прибыло на летающем блюдце на нашу Землю, чтобы объяснить, как предотвращать войны и лечить рак. Принес он эту информацию с планеты Марго, где язык обитателей состоял из пуканья и отбивания чечетки. Зог приземлился ночью в штате Коннектикут. И только он вышел на землю, как увидел горящий дом. Он ворвался в дом, попукивая и отбивая чечетку, то есть предупреждая жильцов на своем языке о страшной опасности, грозившей всем. И хозяин дома клюшкой от гольфа вышиб Зогу мозги».

Это действительно очень смешно. Прямо-таки до слез. Автор ведь заранее предупредил, что рассказ будет «о трагической невозможности наладить общение между разными существами».

Письмо Воннегута — попытка улыбаться, когда рот кривит гримаса боли. Это смех стоика. Смех — защитная маска, последняя линия обороны, отчаянная контратака человечности. Смех сквозь слезы все же облегчает. Когда же человек смеется, чтобы не плакать, он посылает сигнал: свой крест надо нести до конца. Какой уж тут «черный юмор» — чистая горечь.

Почерк пишущего — это очень важно. По жанру романы Воннегута — философские памфлеты. В них образы идей важнее образов людей. Но школа, о которой стоит говорить применительно к Воннегуту, — это школа гуманизма.

Курт Воннегут – это самый светлый черный юмор на свете. Да, он «не стесняется в выражениях» и «говорит откровенно», «называя все своими словами». Да, он выбрасывает через плечо «всю рухлядь и мусор», которые у него накопились, и призывает американцев «освободиться от трухи». Но во имя чего? Во имя «культуры, и человечности, и гармонии в мыслях». «Жить без культуры я больше не могу», — неожиданно вырывается у него признание.

И сколько бы он ни утверждал, что «зарабатывает на жизнь всякими непочтительными высказываниями обо всем на свете», кое-что для него свято. Что? «День перемирия» — первый день мира после мировой войны. И еще «Ромео и Джульетта». «И вся музыка»... Он верит, что в сердце каждого человека — «неколебимый луч света», иначе конец света действительно неминуем.

Циник оказался идеалистом.

«Если человек стал писателем — значит, он взял на себя священную обязанность: что есть силы творить красоту, нести свет и утешение людям». Неожиданное признание. Впрочем, Воннегут не был бы самим собой, если бы не высказал то же кредо иначе: «Надо отравлять мозги людей человечностью, отравлять, пока люди молоды».

Видимо, он чего-то добился. Признание пришло с неожиданной стороны. Именитый публицист Норман Подгорец, главный редактор журнала «Комментари», выпустил нашумевшую книгу «Существующая опасность» — своеобразный манифест «неоконсерваторов» и руководство к действию рейгановской администрации. Ее главный посыл: Америка упустила «советскую угрозу», она демобилизована физически, морально и идеологически. Но кто довел американского колосса до слабости и унижения?

Вот тут-то и начинается самое интересное. Оказывается, два человека своими писаниями разложили целое поколение американцев, вселив в них презрение к военной машине и посеяв преступный пацифизм. Это Курт Воннегут и автор «Уловки 22», блистательной антивоенной сатиры, временами заставляющей вспомнить гашековского «Швейка», Джозеф Хеллер. Невольный комплимент писателям и литературе.

Люди и манкурты

Странная пикировка произошла между Чингизом Айтматовым и Куртом Воннегутом.

В предисловии к роману «И дольше века длится день» Айтматов остерег тех читателей, которым бы вдруг заблагорассудилось принять его космическую фантазию за чистую монету. «Разумеется, — пишет он, — события, связанные с описаниями контактов с внеземной цивилизацией, и все то, что происходит по этой причине, не имеют под собой решительно никакой реальной почвы».

Свой роман «Сирены Титана» Курт Воннегут написал в 1959 году. Это самое фантастическое из всех его полных буйной фантазии сочинений — в нем происходят межпланетные перемещения и перевоплощения, материализация духов и одухотворение вещей и даже нападение с Марса на Землю. И этот роман он сопроводил следующим объявлением: «Все лица, места и события в этой книге реальны. Некоторые речи и мысли по необходимости сконструированы автором. Ни одно имя не изменено, чтобы оберечь невинных, ибо всемогущий бог оберегает невинных и это входит в небесный распорядок».

Но я, конечно же, не о невольной пикировке. Ни один уважающий себя писатель всерьез не отрекается ни от собственного реализма, ни от возможного воздействия своего творения на читательские души. Ну а что касается стиля, пусть читатель сам выберет, что ему больше по нраву — прямолинейные декларации или лукавый сарказм. Так что я не о споре. Я о согласии.

Трудно представить себе более несхожих писателей, чем Айтматов и Воннегут. Литературные школы, жизненный опыт — все полярно. И тем не менее два этих писателя разных, как Восток и Запад, однажды сошлись на общем поле притчи.

...У манкурта, убившего мать, был брат по несчастью, он задушил лучшего друга. Оба не ведали, что творили, ибо обоих лишили памяти.

В сарозекских степях варварскую операцию проделывали с восточной простотой — обривали головы, напяливали на них куски сыромятной верблюжьей шкуры и бросали изуродованных, скованных по рукам и ногам пленников под раскаленным солнцем.

На Марсе ту же операцию выполняли хирурги во всеоружии западной медицины.

И тут и там итог был один: человек лишался памяти, то есть разума, то есть собственной воли. Он превращался в не рассуждающее орудие и раба. В идеального раба.

Столетия и цивилизации разделяют Серединные земли Айтматова и милитаризованный Марс Воннегута. Прогресс очевиден — головы марсианских манкуртов снабжены антеннами. И пытке «шири» они не подвергаются, они подвергаются пытке током. Одного нажатия кнопки достаточно, чтобы невыносимая боль поразила мозг в наказание за непредусмотренную мысль или запретное воспоминание.

А не предусмотрена любая мысль, и любое воспоминание запретно. Ибо они мешают главной идее.

Сержант — человек с потухшими глазами, как и все тут, и фигурой, напоминающей «мешок, набитый мокрыми перьями» (у Айтматова сказано совсем по-иному и очень похоже: «шкура верблюжонка, набитого соломой»), так вот сержант говорит герою по кличке Дядя: «Самое худшее, что ты мог придумать, это вспоминать. Вот из-за этого-то прежде всего они и уложили тебя в госпиталь — слишком уж много ты стал вспоминать. Ты вспоминал так много, Дядя, что как солдат уже не стоил и ломаного гроша».

А на Марсе живут одни солдаты. Здесь формируется армия вторжения из бывших землян. Воспоминания им не нужны. И прежний опыт мешает солдатскому долгу. А собственный взгляд на вещи может даже выявить нечто странное во всей этой затее грядущего нападения на Землю. Ну, хотя бы ее вздорность. Армия мала и почему-то вооружена скупленными по дешевке винтовками эпохи испано-американской войны.

Миссия их абсолютно безумна — тем важнее не дать им понять, что в действительности их готовят на заклание и убой.

Марсианские манкурты — даже не пастухи. Они сами стадо. Пастухи — те, у кого пальцы на кнопках. В головах у них нет антенн, команды они получают другим способом. Сами не зная как, они получают команды от человека, чья роль им неизвестна, но выполняют их беспрекословно — под страхом лишиться привилегий и получить антенну в череп. Но и сам великий диктатор, создавший изощренную и безотказную систему организации и подчинения, человек, в чьей воле, как в паутине, запутались судьбы тысяч людей на двух планетах, оказывается, не имеет собственной воли — он тоже орудие некоей слепой и обескураживающе примитивной, как в конечном счете выяснится, силы.

Такова философская конструкция этого романа. В его сердце бьется тревожная мысль о несвободе воли.

Проявлений этой несвободы бесчисленное множество, но антенна в голове — простейший символ и кратчайший путь насилия над личностью.

Правда, и тут не все просто. Мозг человеческий так уж устроен, что отключить его надежно, на все сто процентов все-таки невозможно, мысли и воспоминания обладают свойством возникать сами собой. И тогда приходится отправлять человека на хирургический стол и лишать памяти. Впрочем, и в этом деле есть свои объективные слабости. Нельзя, оказывается, выскрести всю память до крошки, иначе солдат забудет команды, собственные члены перестанут его слушаться. В руках должна остаться память, чтобы управляться с винтовкой. Жуаньжуаны тоже удивлялись именно этому. Глядя, как точно выстрелил из лука манкурт, один другому с изумлением заметил: «Смотри... В руке память осталась». Поэтому вытравляют лишь центр памяти.

В итоге люди становятся роботами, простыми орудиями в чужих руках. Плохими при этом орудиями и никуда не годными солдатами. Ибо механически выполнять команды мало, хороший солдат знает свой маневр. Даже для того, чтобы хорошо исполнять чужую волю, человеку нужно обладать волей собственной. На Марсе, однако, готовили в действительности даже не хороших солдат, а послушное стадо — пушечное мясо. В этом был высший смысл марсианской операции. Пушечному мясу память не нужна.

Хирурги достигли совершенства. Их ножи гарантировали абсолютную стерильность центра памяти, но опять на пути науки осложнение — замечено, что сразу же после операции начинают накапливаться зерна нового опыта. Они, в свою очередь, складываются таким образом, что «это может мешать военному мышлению», — так констатирует местное светило и делает вывод: «К сожалению, эта проблема повторного заражения (памятью) представляется неразрешимой».

Герою воннегутовского романа по кличке Дядя — он старше других солдат и больше помнит — операцию проделывали семь раз.

Мы знакомимся с ним в страшный момент его жизни. И при кошмарных обстоятельствах. Он только что вновь вышел из больницы. Сознание пусто. В голове шум, как в расстроенном приемнике. Сквозь шум доносится барабанная дробь общей тревоги и врываются короткие разряды персональных команд.

Объявлено построение на экзекуцию. Публично будет казнен бывший командир, оказавшийся предателем. Ему было доверено нажимать на кнопки, но он не оправдал высокого доверия. Он проявил непростительную жалость к одному из тех, кто упорно предавался воспоминаниям. Этим преступником был Дядя. Неравная битва Дяди за собственную память привела его командира в такое восхищение, что он стал его другом, то есть соучастником.

И за это он должен быть казнен.

И казнить его приказано Дяде.

И Дядя выполняет приказ.

По безотказно действующей антенне через опустошенное сознание приказ проникает сначала в деревянные, но сохранившие память ноги — они вынесли Дядю в центр плаца на расстояние вытянутой руки от жертвы. Затем в руки, сохранившие способность сжимать пальцы. Затем в пальцы...

Но прежде, чем операция удушения была завершена, Дядя услышал слова жертвы: «Письмо... в двенадцатом бараке».

Какая-то сила позже поднимет Дядю и заставит проникнуть в двенадцатый барак и извлечь из тайника письмо. Это будет письмо неизвестного героя. И оно будет обращено лично к нему, к Дяде.

Тяжкий путь познания. Свод истин, за каждую из которых неизвестный герой заплатил пыткой — вот что это было за письмо.

Свиток вопросов и ответов был длинный, и из него становилось ясно, что неизвестный герой многое понял в этой безжалостной марсианской действительности. Кто кому подчиняется. И цели муштры. И всю систему управляемого по радио рабства.

И еще в письме содержалось завещание.

«Дядя, дружище, почти все, что я знаю наверняка, пришло ко мне через боль, вызываемую антенной. Каждый раз, когда я только начинаю поворачивать голову, чтобы во что-то всмотреться, и появляется боль, я все-таки поворачиваю голову, потому что знаю, что увижу сейчас что-то такое, что мне не полагается видеть. Когда я задаю себе вопрос и тут же приходит боль, я знаю, что задал по-настоящему хороший вопрос. Чем сильнее боль, которую я приучаю себя вынести, тем больше я узнаю. Ты сейчас боишься боли, но ты ничего не сможешь узнать, если не вызовешь боли. И чем больше ты узнаешь, тем с большей готовностью ты будешь терпеть боль».

Дочитав до этого места. Дядя вконец расстроился. Он не мог не испытывать восхищения перед неизвестным героем. Только тот, увы, обратился не по адресу. Нет, он, Дядя, не способен на такое, ему и так уже досталось. Если бы так досталось неизвестному герою, он тоже не написал бы такое.

Тем более интересно было узнать, кто же написал это письмо. До подписи, однако, он дошел не сразу, она стояла в самом конце, даже на отдельной странице и такими крупными буквами, что спутать было невозможно.

Дядя не поверил своим глазам. Это была его собственная подпись. Неизвестный герой, обращавшийся к нему, был он сам. Он опроверг беспамятство и спас свои трудные истины. Через семь смертей он донес их до самого себя.

Пронзительная история про то, как из человека делают манкурта и как даже в манкурте сохраняется, не может быть до конца убит человек, если он действительно человек, а не раб.

Все разное у Айтматова и Воннегута. Каждый писатель верен своему таланту и избирает свои средства. Одна притча стилизована под восточную легенду с ее теплым лиризмом. Другая — под научную фантастику: жесткий стиль и кажущаяся фактографичность. Искусное переодевание в прошлое в одном случае, маскировка под будущее — в другом. Хотя на самом деле и одного и другого писателя волнует настоящее, сегодняшнее, злободневное. Оба знают, что именно наше время дало невиданные в истории примеры насилия над человеческой личностью и манипуляции целыми народами.

Все виды реакций и революций, кажется, испытало человечество в XX веке. И оба писателя — советский и американский, возвышают голос против унижения человека, против обесчеловечивания человека, в защиту его памяти, разума и воли.

Письмо из подполья автор уже от себя прокомментировал с неожиданным пафосом: «Это была литература в высшем смысле этого слова. Она делала Дядю мужественным, бдительным и тайно свободным. Она делала его собственным героем в час суровых испытаний».

...Великолепен не просто образ, но и само это слово, давшееся Айтматову. «Манкурт». Живое слово, оно родилось по законам восточного языка, в нем слышится что-то опасное, низкое, ползучее, ему родственны такие слова, как «каракурт» — имя ядовитого пустынного гада. Но да простит писатель за невольную или слишком вольную догадку, мне слышится в нем и отзвук западного языка. Слово «man» — «человек» по-английски и «Курт» из тех куртов и фрицев, что были для нас именем нарицательным в годы Великой Отечественной войны. Так что, может быть, даже в имени самом — сознательно или бессознательно — оказался зашифрован жестокий опыт и память XX века.

"Jailbird". "Тюремная птаха". Человек во время негодяев

В предисловии к роману «Jailbird» Курт Воннегут старательно связывает нитки своей фантазии и жизни. Он рассказывает, кто из близких ему людей — знакомых или даже родственников — послужил прототипом для того или иного героя, какие черты характера он перенес на бумагу в целости и сохранности, а какие изменил. Это очень увлекательно, а главное, убедительно, даже если на поверку оказывается, что автор сравнивает один выдуманный им персонаж с другим выдуманным персонажем. Опять мистификация, столь свойственная стилю этого писателя! Однако у этой мистификации отчетливый посыл: «То, что я пишу, — до последней буквы правда. Ищите сходства с жизнью!»

И вот я ищу. Собственно, мы всегда ищем, когда имеем дело с книгой. Знаем прекрасно, что сказка — ложь, но ищем в ней намек и добрым молодцам урок. Ищем правду про эту жизнь. Но сейчас мой поиск, конечно, уже. Меня волнуют конкретные экскурсы из романа в действительность. То, как события текущей американской истории переливаются у того или иного писателя в роман (а иногда и в его собственную судьбу или хотя бы факты личной биографии). Как люди, действительно жившие на этом свете, становятся литературными героями. И к каким потерям или обретениям это ведет.

«Jailbird» начинается с неожиданного эпиграфа. Неожиданность его в документальности. Это отрывок из предсмертного письма Сакко сыну.

«Помогай слабым, тем, кто просит о помощи, помогай преследуемым и жертве — они твои лучшие друзья. Это товарищи, которые сражаются и погибают, как сражались и пали вчера твой отец и Бартоло, за радость свободы для всех бедных рабочих. В этой битве жизни ты узнаешь любовь и будешь любим. Никола Сакко (1891—1927)».

Но многие ли в Америке помнят сегодня о Сакко, рабочем мученике, распятом капиталистическим правосудием?! И автор поясняет:

«Из своего последнего письма тринадцатилетнему сыну Данте от 18 августа 1927 года за три дня до казни в Чарльстаунской тюрьме в Бостоне, штат Массачусетс. “Бартоло” — Бартоломео Ванцетти (1888—1927), он умер той же ночью на том же электрическом стуле, изобретении дантиста. И точно так же умер еще более забытый человек — Челестино Мадейрос (1894—1927), признавшийся в том, что именно он совершил преступление, за которое были осуждены Сакко и Ванцетти, хотя в момент признания разбиралась апелляция на приговор ему по делу о другом убийстве. Мадейрос был настоящий преступник, но он вел себя самоотверженно в конце».

Впрочем, самые поразительные страницы романа идут еще до эпиграфа. Это сцена расстрела мирной рабочей демонстрации. По времени и месту она вынесена за пределы действия, в пролог истории.

...Трагедия собирается как гроза. Владелец Кайяхогской металлургической компании, талантливый инженер и столь же одаренный предприниматель (вроде реального Генри Форда), не может не давить рабочих, выжимая из них все соки, на ропот голодных у него один ответ: «За ворота!» И это естественно, ибо кем бы он ни был в прошлом или в частной жизни, главное, что он олицетворение и орудие собственного капитала, капитал же должен давать прибыль, максимум прибыли... А рабочие не могут не протестовать, им нужно кормить свои семьи, и потом они ведь тоже люди, а не безгласные придатки к машинам... Рано или поздно эти две силы столкнутся, и тогда быть беде. Беда разражается как бы помимо воли тех или иных участников — с неотвратимостью стихийного бедствия или, скорее, общественного закона.

Кадр за кадром, сцена за сценой восстанавливаются обстоятельства, психология участников — вольных и невольных судей, палачей и жертв. Картина возникает перед глазами столь реальная и знакомая... Кентский университет, май 1970 года, тринадцать студентов, оставшихся лежать на зеленом ковре лужайки после столкновения антивоенной демонстрации с силами порядка (четверо убитых, девять тяжело ранены). Аттика 1971 года, где те же сводные отряды национальных гвардейцев, полиции и охраны штурмовали тюрьму и подавили бунт заключенных ценою нескольких десятков жизней... То же первое ощущение случайности кровавого финала, сквозь которую проглядывает неотвратимость трагедии. Историк американского рабочего движения, впрочем, скорее вспомнит жестокие столкновения конца XIX века — эпохи безжалостного и открытого капиталистического хищничества — вплоть до знаменитой чикагской сходки — первой пролетарской маевки... А индейский отлив самого имени — Кайяхога, «резня при Кайяхоге» — разве не будит он еще более ранние ассоциации о кровавой купели, в которой рождалась молодая нация...

А краски на глазах густеют, детали вырастают в размерах. Взобравшись на специально сколоченный помост, высший полицейский чин зачитывает толпе строки указа: собираться свыше двенадцати — преступление, караемое тюремным заключением от десяти лет до пожизненного. Точно ли так звучал закон в Америке XIX века?! Но автор, кажется, намекает на куда более старый источник — тот, в котором сказано про двенадцать Христовых апостолов. А стук молотков, не дававший уснуть виновному в ночь под Рождество — день расстрела. С тем же стуком два тысячелетия назад сколачивали крест для возмутителя черни.

В самом романе автор доводит намек до ясности символа, превратив исторический факт в притчу. Последние дни Сакко и Ванцетти он окрестил «современным вариантом Страстей Господних». «Как и на Голгофе, — пишет он, — трое бедняков были казнены государством. На этот раз, однако, не просто один из трех был невиновен. На этот раз невиновны были двое».

Резня при Кайяхоге — собирательный образ, это автор подчеркивает особо. Пролог романа, по замыслу, разрастается до пролога ко всей американской истории.

Это самый необычный роман Курта Воннегута. Начать с того, что он написан в подчеркнуто реалистической манере. Необычен герой — то ли неудачник, то ли подлец. «Jailbird», между прочим, означает «арестант». Отсидев свой срок, он выходит на первых страницах романа из тюрьмы. В 66 лет предстоит начать новую жизнь и, как водится, подбить бабки в старой. Денег нет, друзей нет, семьи нет. Но что-то ведь есть все-таки, не может быть, чтобы совсем ничего не было. И это что-то находится. 66 лет жизни героя — это шесть десятилетий американской истории с ее пиками и провалами в виде Великого кризиса 1929—1933 годов, участия в антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне, эпохи маккартизма и «Уотергейта» Ричарда Никсона. Маленький и явно недостойный человек волею судьбы или авторской волей поставлен в центр больших событий, от которых действительно зависели судьбы страны. И по крайней мере в некоторых из этих событий он сыграл не то чтобы активную, но заметную роль.

В разгар маккартистского шабаша он предал лучшего друга. Друг, правда, женился на его девушке, но может ли это быть оправданием тому, что он натворил? На вопрос известного охотника за ведьмами Ричарда Никсона в соответствующей комиссии конгресса он под присягой заявил, что друг его в свое время был коммунистом. Карьера оклеветанного мгновенно рухнула, да что там карьера, вся его жизнь пошла под откос, два года спустя подающий надежды дипломат переместился из своего блестящего кабинета в тюремную камеру... И тридцать сребреников значатся в зарплатной ведомости героя. Бывший конгрессмен от Калифорнии, сделавший себе имя на антикоммунистических процессах, не забыл лжесвидетеля. Став президентом, он назначил его своим помощником по молодежи. Правда, сребреники не пошли впрок. Когда завертелась Уотергейтская карусель, герой наш тоже оказался за решеткой как самый маленький, быть может, но все же член преступной команды. Поделом ему. Да и «Jailbird» означает не просто «арестант», но буквально — «тюремная птаха».

Дело Олджера Хисса

«Время негодяев». Так Лилиан Хеллман определила маккартизм. Можно ли, находясь в здравом уме, оправдывать такое?
Задним числом оправдательный приговор выписывает уже упоминавшийся Норман Подгорец, редактор консервативного журнала «Комментари». «Вне сомнения, коммунисты работали в госдепартаменте во времена маккартизма», — пишет он.

В его книге «Существующая опасность» есть еще более красноречивые строки: «Разоблачив Олджера Хиcca в качестве советского агента, конгрессмен Ричард Никсон внес главный вклад в донесение до страны советской угрозы и, следовательно, в мобилизацию поддержки внешней политики США, направленной на противостояние ей». Это идеолог правых воскрешает в памяти классический эпизод маккартистской эры, которым, собственно, и открылся сезон общенациональной «охоты за ведьмами», затянувшийся лет на двадцать. Вот истинный подарок для этих заметок. Ведь ключевой эпизод романа «Jailbird» с лжесвидетельством в комиссии Никсона — не просто плод писательской фантазии. Он навеян Воннегуту реальными событиями и прежде всего процессом над Олджером Хиссом.

Итак, 3 августа 1948 года. Перед комитетом палаты представителей конгресса США по расследованию антиамериканской деятельности появляется сотрудник госдепартамента Олджер Хисс (43-х лет, блестящая репутация, за плечами Университет Джонса Хопкинса и Гарвард, Школа права). Против него дал показания его друг-приятель Уиттекер Чэмберс, журналист из «Тайма». Признавшись в том, что сам был членом коммунистического подполья, Чэмберс заявил, что Хисс снабжал его копиями секретных документов из госдепа и что в тридцатые годы он состоял в коммунистической партии. Олджер Хисс отрицает обвинения, он, дескать, вообще не был так близко знаком с Уиттеккером Чэмберсом. Два года спустя суд отправит Олджера Хисса в тюрьму, признав виновным в двух лжесвидетельствах: касательно документов и стажа знакомства с Чэмберсом. Дело будет громким. С годами, правда, от него останется в памяти лишь сочная деталь, полюбившаяся прессе: тыква как дупло для передачи файлов. Роли Олджера Хисса и Уиттеккера Чэмберса кристаллизуются навсегда.

Чэмберс напишет книгу «Свидетель». Он станет героем ультраправых — «человеком, который вовремя увидел свет» и в итоге оказал родине неоценимую услугу, предупредив о коммунистической опасности. Он умрет в 1961 году. Посмертно 23 года спустя президент Рейган наградит его медалью Свободы.

Официально Хисс навсегда останется «Предателем». Он проживет на четверть века дольше бывшего друга — врага. С приговором он никогда не смирится, но все его апелляции будут отвергнуты. Посмертная реабилитация, о которой он будет говорить как о последнем выходе, тоже так и не состоится.

В «деле Олджера Хисса» можно найти ключи к будущему американской политики и американских политиков на несколько десятилетий вперед.

У Ричарда Никсона это дело всегда вызывало самые теплые чувства. Еще бы, он, в тот момент молодой конгрессмен-первосрочник, взлетел на общенациональную орбиту, агрессивно раскручивая его. Вот его собственная оценка. Впрочем, сначала обстоятельства, при которых Ричард Никсон сделал свое признание. Они того стоят.

«Нестроевые Тыквенных Файлов». Это игривое имя в честь той самой Тыквы, в которой якобы Хисс прятал секретные документы госдепа для передачи коммунистам, присвоил себе узкий круг единомышленников — видных ультраправых политиков. Каждый год в Хэллоуин (когда же еще, коль скоро главное доказательство — Тыква!), этот своеобразный закрытый клуб собирается, чтобы отпраздновать успешное осуждение Олджера Хисса.

В День всех святых 1985 года они принимали в почетные члены Ричарда Никсона. В ответной речи бывший президент США предался воспоминаниям: «Президентская кампания 1960 года шла ноздря в ноздрю. (Это была схватка Никсон — Кеннеди. Преимуществом в одну десятую процента поданных голосов победа досталась демократу Джону Кеннеди. — А.П.) Перейди ко мне каких-нибудь 12 тысяч голосов в штате Иллинойс и еще каком-нибудь маленьком штате, и результат был бы иным. Один мой друг, объясняя по свежим следам обидное поражение, сказал, что все дело в антипатии журналистов, которая меня преследовала всю кампанию. «Если бы не дело Хисса, — сказал он, — ты был бы избран президентом». Я ему возразил, что не будь дела Хисса, я не стал бы кандидатом».

Сам бесноватый сенатор Маккарти тоже сделал себе имя на «деле Хисса». Вскоре после того, как суд вынес Хиссу приговор, Джозеф Маккарти произнес свою самую знаменитую речь, заявив, что госдепартамент США «буквально кишит коммунистами». Он даже назвал их точное число — 205.

Рональд Рейган говорил, что Уиттекер Чэмберс помог ему найти истинный путь, увидеть мировую схватку христианского демократического Запада и безбожного коммунистического Востока, как битву Добра и Зла... Мемуары «Свидетель» цитировал на память кусками.

Известный журналист Дэвид Ремник называет историю Олджера Хисса расемоновской драмой «холодной войны», намекая на знаменитый фильм Акиры Куросавы, где одна и та же история принимает самые разные очертания в зависимости от того, кто ее рассказывает. И еще лакмусовой бумажкой. В ходе суда конкретные факты не были установлены однозначно, и уж тем более не были они беспристрастно оценены. Полвека спустя их смысл окончательно размылся и исчез в исторических коннотациях. Как отличить реальность от привидений? Можно ли утверждать доподлинно, кто из двух антагонистов прав, а кто виноват: Олджер Хисс или Уиттекер Чэмберс? Все обстоит ровно наоборот. По тому, чью сторону в этом историческом споре занимает тот или иной деятель, легко сказать, кто он. Олджер Хисс невиновен! На этом упорно стояли неистовая Лилиан Хеллман, Виктор Наваски, редактор журнала «Нейшн», два члена Верховного суда США Уильям Дуглас и Эйб Фортас — все с левого и либерального флангов. Уиттекер Чэмберс был прав! — утверждали все тот же неутомимый Норман Подгорец, Уильям Бакли, обозреватель и претендент в президенты, Клэр Люс, издательница журнала «Ньюсуик» — консерваторы и правые.

Кстати, если вчитаться, то Подгорец и не утверждает, что разоблачитель Чэмберс был фактически прав. Но он задним числом хвалит политиков, которые успешно использовали его разоблачения для того, чтобы в новых послевоенных условиях сменить курс страны — с сотрудничества с Советским Союзом на противостояние, с антифашизма на антикоммунизм. Член могущественной калифорнийской семьи и близкий приятель Рональда Рейгана Уильям Курс высказался по этому поводу более вульгарно и потому абсолютно недвусмысленно: «Джозеф Маккарти видел коммунистов под каждым кустом... И он был прав». То есть были или не были коммунисты под каждым американским кустом, не суть важно. Главное, что их там вовремя обнаружили. С пользой для общего дела.

«Дело Олджера Хисса» — слишком горячее, громкое, грязное, с ног до головы сотканное из интересов и пропаганды, развесистая тыква. Какая уж тут объективность! И все же полвека спустя, в конце истории (и в Конце Истории, по Фукияме), когда мы уже знаем, что сталось не только с основными участниками, но и с самими процессами — сначала с маккартизмом, а потом и с коммунизмом, можно все-таки на чем-то остановиться. Поднимая тревогу по поводу коммунизма, как глобальной угрозы и мирового зла, американские правые были правы — исторически. Протестуя против истерии и нового антикоммунистического неандертальства, американские либералы были правы — этически. Победа такой ценой — ценой свободы, достоинства, прав человека — автоматически превращалась в поражение личности, общества и страны.

Однако же нам давно пора вернуться к роману Воннегута. Своевольный писатель очень нестесненно подошел к трактовке процесса. Тем более любопытно, какие мотивы нашли отзвук в его душе.

В отличие от публициста или историка писатель бередит сердца, пробуждает в нас сочувствие или презрение, согласие или протест. В самом деле, это же черт знает что за система, если одного слова предателя, завистника, провокатора или дурака достаточно для того, чтобы человеку нужно было век оправдываться неизвестно в чем, чтобы перечеркнуть все его прошлое, а заодно и будущее.

Вокруг героя романа после его показаний создалась зона отчуждения — люди, считавшие себя порядочными, не смогли спасти ошельмованного, это действительно было им не по силам, но не подавать руки виновнику происшедшего, к счастью, смогли многие. А один из них — старый авторитетный богатый либерал-демократ рузвельтовской еще традиции и закваски, чувствовавший себя достаточно уверенно, чтобы не только иметь собственное мнение, но и высказывать его иногда, даже бросил в лицо герою слова, которые и много лет спустя жгут его изнутри.

«...За весь тот урон, который он (Старбук) нанес своей стране, его следовало бы повесить, разорвать на части, привязав к хвостам лошадей, четвертовать...» — вспоминает Старбук. «“Я всего лишь сказал правду”, — проблеял я... Меня тошнило от страха и стыда».

«Ты сказал лишь часть правды, — сказал он, — которую сейчас выдают за всю правду! Образованные и наделенные состраданием государственные служащие — почти наверняка русские шпионы! Вот все, что можно услышать ныне от полуграмотных старорежимных мошенников и болтунов, которые вновь рвутся к власти и которые считают, что она по праву должна принадлежать им. Если бы не ваш с Лейландом Клюзом (имя жертвы. — А.П.) идиотизм, им никогда бы не удалось связать воедино предательство и сочувствие и мозги... Ты просто еще один простофиля, который, оказавшись там, где не надо, и тогда, когда не надо, ухитрился отбросить гуманизм на целое столетие назад!..»

Крепко сказано, не возразишь. Но почему, так строго измерив масштаб содеянного и не постеснявшись вынести приговор из кодекса древних восточных тиранов, он называет преступника неожиданно мягким словом «простофиля»?

Так или иначе, постигаешь авторский замысел: преступление не остается без наказания. Да, но в чем конкретно состоит это преступление?

«Человек, который предал лучшего друга...» Но Лейланд Клюз не был его лучшим другом — просто приятелем, не более того. В принципе это еще ничего не меняет — приятелей тоже не стоит предавать.

Может быть, Старбук мстил приятелю? Нет. Выслуживался перед комиссией в расчете на вознаграждение? Тоже нет. Высочайшей милости не ждал, она пришла негаданно — двадцать лет спустя. Но зачем клеветать на приятеля? А он вовсе не клеветал на него. Так что же он делал? Он говорил правду!

Больше того, он думал, что говорит лестную правду.

Вот его собственное описание содеянного: «Под присягой и в ответ на вопрос конгрессмена Никсона я перечислил несколько человек, о которых было известно, что в годы Великой депрессии они были коммунистами, и которые оказались выдающимися патриотами во время Второй мировой войны. В этот почетный список я включил имя Лейланда Клюза». Он не мог иметь в виду ничего дурного. Состоять в компартии перед войной было «так же естественно, черт побери, для поколения, пережившего Депрессию, как и стоять в очереди за хлебом». Это его слова. И у него есть верное алиби: в те тяжкие годы он сам был коммунистом и не скрывал этого.

Клюзу от этого не легче, но ситуация меняется. Старбук не Иуда Искариот. Он не преступник, он простофиля.

Но зачем он пошел тогда служить Никсону? После «Уотергейта» вопрос звучит безупречно. Но так ли он безупречен до? Человек, искренне хотевший послужить своей стране, получает лестное предложение из самого Белого Дома. «Неужели я должен был отказаться на том основании, что Америка в ту пору не была такой, какой я хотел бы ее видеть?» — спрашивает герой. Судя по прошлому, ему бы пришлось ждать несколько веков — у его страны молодая история. В других случаях счет пошел бы на тысячелетия. А после злосчастного свидетельства он так долго был без работы...

На своем посту он трудился честно: бился над причинами молодежного бунта, мучился, переживал, искал выход. Только его мнения никто не спрашивал, о нем просто забыли. Вспомнили о нем, вернее, о его каморке на задворках лишь тогда, когда нужно было куда-то задвинуть с глаз долой ящик с незаконными деньгами, что, кстати, реально было при «Уотергейте». Так он оказался соучастником «преступления века». Но почему он не сказал на суде, что не имеет ни к ящику, ни к деньгам, ни к делам этим никакого отношения? Объяснение чудовищное. Он знал, что каждое его слово означает для кого-то тюрьму, а после того, что произошло с Лейландом Клюзом, он не хотел, не мог обречь кого-то на такое. Даже истинно виновного — лучше отправиться самому.

Глупость какая. А он и сам готов признать это. «Я дурак», — говорит он без тени стеснения. Правда, прежде он признается кое в чем еще.

«Даже сейчас, 66 лет от роду — печальный возраст, — я ловлю себя на том, что готов поклониться каждому, кто все еще считает возможным, что когда-нибудь на Земле будет жить одна большая и счастливая семья — Семья Человека...»

Послушайте, но ведь он признается в идеализме?! Именно так. «Мой идеализм не умер даже в никсоновском Белом доме, не умер даже в тюрьме, не умер, даже когда я стал вице-президентом... в корпорации “РАМДЖАК”. Я все еще верю, что что-то можно сделать, чтобы были мир, изобилие и счастье. Я дурак».

Нет, он не простофиля, этот Старбук. Он гораздо хуже. Он действительно идеалист.

Еще немного и впору объявить его героем? Нет, герой Воннегута — не герой. Он не пытается своротить горы. Он обыкновенный человек.

Но много ли может человек в нашем мире? Да, считает Воннегут. Вокруг столько опасностей и соблазнов, но он может быть честным, как бы трудно это ни было. Пройти через все испытания и собственные ошибки, выдержать все, снести любую муку — и остаться человеком! Изменить систему? Этого ему не дано. Как не может он, скажем, изменить погоду, отменить грозу или дождь. Капитализм — та же стихия, вполне равнодушная к человеческим надеждам и бедам. Так считает Воннегут.

«Jailbird» интересен именно тем, что в нем крупным планом запечатлены социальные убеждения писателя. По взглядам, по темпераменту, по тяготению пера Воннегут — критик. Разоблачительный пафос всех калибров — таков заряд его творчества. В этом романе он рассчитался с капитализмом как с социально-экономической системой.

Иллюзии века

Резня при Кайяхоге — не исторический казус. Конечно, на эпохе первоначального накопления с ее дикими нравами капитализм не остановился, однако надежды на его стихийное облагораживание беспочвенны, считает Воннегут. Одну за другой он разбивает расхожие иллюзии.

«Народный капитализм»? Воннегут рассказывает вполне реальную, возможно, даже документальную историю про «знаменитый эксперимент в области промышленной демократии». Либеральные хозяева небольшой фирмы — моральная антитеза владельцу кайяхогской компании — попытались отнестись к своим рабочим как к партнерам. Фирма прогорела. По Воннегуту, это не частное банкротство, но банкротство самой идеи. Капитал заинтересован в прибыли, а не в морали. Его дело — деньги, а не демократия.

«Каждый может стать миллионером»? Воннегут рисует убийственный образ капиталистического алкоголика - человека, одурманенного азартом наживы до полной потери чувства реального. Он проповедует беспредельность американской свободы... заключенным американской тюрьмы, сам отбывая срок. Чушь он несет, будто несет слово Божье. «В Америке я был дважды миллионером!» — приводит он абсолютно неотразимый аргумент, искренне забывая о том, что обе попытки пробиться в высший класс кончались камерой. И живет он лишь единой надеждой — смошенничать в третий раз, что кажется ему верхом возможностей, гарантируемых обществом свободной (до ареста, во всяком случае) личности. Сознание это наполняет его чувством странного самодовольства.

Кстати, если каждый может стать миллионером, то почему бы не стать миллионерами всем?

Самый живучий из капиталистических мифов Воннегут доводит до абсурда, добивает притчей от имени Килгора Траута. Господь лично выступает в рассказе верховным жрецом этого мифа. Любой невинной душе, прибывающей на небеса, ангелы внушают: сам виноват, человече, что не использовал на земле свой шанс. Вот, скажем, Альберт Эйнштейн. Его жизнь вполне могла состояться, а сам он мог стать состоятельным человеком... Если бы в 1905 году, прежде чем объявить миру, что Е = mc², он вложил деньги, вырученные от второй закладной на дом, в урановые рудники, он умер бы миллиардером... Уязвленный исключительно математической стороной дела, ученый разоблачает обман, рассчитанный на простые души. Ангелы плутуют — во всей вселенной не хватит богатства, чтобы обеспечить подобные обещания, доказывает он цифрами.

Но если теорема не имеет решения снизу — каждый не будет наверху, то, может быть, она разрешима сверху? Дарят же меценаты публике прекрасные галереи, организуют благотворительные фонды своего имени... А если представить себе подобный акт снисхождения в гораздо большем масштабе? Некий благородный и бездетный миллиардер возьмет и одарит после смерти общество экономической справедливостью, за неимением наследников откажет ему все свои миллиарды. Богатства вернутся к народу, и каждый будет осчастливлен на равную долю. Не так ли?

Довольно фантастическое предположение. Но на то Воннегут и фантаст, чтобы поражать нас раскованностью воображения.

Прототип героини Говард Хьюз

Я ведь упоминал о фантасмагорическом повороте сюжета в романе. Заключается он вот в чем. На улице к герою пристает грязная старая нищенка. С упавшим сердцем он узнает в ней первую возлюбленную своей молодости. Но главная неожиданность еще впереди: оборванная нищенка — в действительности тайная и единоличная владелица гигантской корпорации «РАМДЖАК», подмявшей под себя все на свете — в Америке и за ее пределами.

Строго говоря, в этом пока еще никакой фантастики нет. Крупнейшие американские корпорации давно переросли национальные и чисто экономические границы, им принадлежит беспрецедентная власть и влияние на жизнь американского общества и даже на климат международной политики. И то и другое они не стараются афишировать. Нужно ли их владельцам при этом скрываться? Совсем не обязательно. Но после истории Говарда Хьюза, входившего то ли в тройку, то ли в пятерку богатейших людей на Земле, этим никого не удивишь.

Двадцать лет — с 1958-го по 1976-й год — его не видел никто, кроме нескольких слуг-телохранителей из секты молчаливых мормонов. Никто не знал, где он живет и жив ли вообще. Чтобы доказать, что он существует, ему было предписано предстать перед судом — в ответ ни звука. С доверенными лицами, с собственными управляющими он общался заочно, записками-приказами. В конце жизни он был явно безумен, болен, истощен до крайности — его роспись на чеках ставили за него другие...

Ну и что? Был или не был Хьюз-человек, но Хьюз-предприятие и источник власти явно были. Его аэрокосмический концерн входил в узкий круг «доверенных лиц» и крупнейших поставщиков Пентагона и ЦРУ, что гарантирует самые высокие прибыли на Земле. Шесть миллиардов долларов из государственной казны за десять лет весомее любого суда доказывают, что для правительства США он был. Явно или тайно он мог продать в один прекрасный день авиакомпанию «TWA» и получить на руки чек на полмиллиарда долларов (на 546 549 771 доллар, чтобы быть точным) — крупнейшая единичная сделка в истории бизнеса на тот момент. В другой — скупить пол-Невады — отели и казино, дороги и аэропорты...

И для множества американских политиков он тоже был, даже если они его в глаза не видели — не удостаивались чести лицезреть. На подкуп политических деятелей он тратил, по разным сведениям, от ста тысяч долларов до миллиона в год. Самое крупное его политическое капиталовложение — Ричард Никсон, которого он подкармливал десятилетиями. Хьюзовские деньги помогли запустить молодого честолюбца на капитолийскую орбиту с одного из калифорнийских округов... Сто тысяч долларов в стодолларовых купюрах, вырученных в лас-вегасских казино, тайно адресованные Хьюзом президенту Никсону, фигурировали в Уотергейтском деле. Зато и потребовать кое-чего взамен мог таинственный благодетель. Например, такого: «Отправляйся к нашим новым друзьям в Вашингтоне и посмотри, что можно сделать, чтобы война (во Вьетнаме. — А.П.) продолжалась». Этот абсолютно фантасмагорический текст, как утверждается, взят из его записки 1969 года. Был или не был Хьюз для судов и судачеств, но как деньги и власть Хьюза было видимо-невидимо.

Он должен был умереть, чтобы доказать, что был жив, писали о Хьюзе в 1976 году, когда он все-таки предстал перед публикой — уже в гробу в виде усохшей до 40 килограммов старческой мумии. Неплохо сказано по поводу действительно странного миллионерского чудачества. Но можно сказать и другое: этому капиталисту нужно было исчезнуть, чтобы самым наглядным образом доказать, что капитализм при этом не исчезает. Хьюз мог пропасть с глаз долой на два десятилетия, впасть в манию или даже в кому, но бизнес его шел как обычно. И сейчас концерн, носящий его имя, остается в привилегированном кругу главных поставщиков его всеамериканского величества, Пентагона. Смерть капиталиста не отразилась на функции его капитала.

Весь внешний рисунок роли нищенки — подпольной королевы — Воннегут взял из истории Хьюза. Но не внутренний. По убеждениям она... социалистка.

Фантастично? Безусловно. У нас в конце концов есть прототип для сравнения. «Ярый расист, ненавистник “красных”, он покупал генералов и политиков вплоть до хозяев Белого дома, как покупал мужей тех женщин, которых домогался». Это написал о Хьюзе лондонский еженедельник «Обсервер». Но Воннегут и не пытается нарисовать реалистический образ. У него другая задача. Он ищет ответ на вопрос, который волнует многих на Западе: может ли капитал сам по себе трансформироваться в нечто более демократическое и гуманное? Может ли социалистическая идея реализоваться, оставаясь в капиталистических рамках? Ради ответа Воннегут пускается во все тяжкие. Он ставит литературный эксперимент, экстраполирует идею, проверяет свою социальную гипотезу гигантским гротеском. Он вкладывает бешеные деньги в чистые руки. Героиня при этом не перерождается, по условиям задачи автор оставляет ей страстное, преданное человечеству сердце. Она жаждет вернуть общественное богатство тем, кому оно должно принадлежать по праву — рабочему люду, — вот что руководит всеми ее действиями. Но для этого нужно сначала загрести как можно больше, в идеале все... Оставшийся от покойного мужа капитал она лихорадочно приумножает, захватывая все новые и новые отрасли и предприятия. Когда в конце концов она умирает на руках у нашего героя, «улыбка космического счастья бродит у нее на устах», несметная собственность «РАМДЖАК» завещана американскому народу.

Эксперимент поставлен. Что получилось?

При жизни прекраснодушной хозяйки «РАМДЖАК» источал эксплуатацию, конкуренцию, подкупы, грязь. Он даже свергал правительства за рубежом — все как в жизни с супермонополиями. После ее смерти добавились не менее точные штрихи: деньги, отошедшие в казну и не разворованные по дороге, ушли на оплату бюрократического аппарата и «приобретение новейшего оружия, которого так заслуживает наш народ».

«План мирной экономической революции» — формулировка принадлежит герою — блистательно провалился. Почему? Ответ стоит процитировать: «Бизнес, предназначенный исключительно для того, чтобы извлекать прибыль, по большей части так же равнодушен к нуждам народа, как, скажем, гром. Радости и горести людские так же мало влияли на деятельность “РАМДЖАК”, как гибель Сакко и Ванцетти на электрическом стуле — на дождь, что шел в ту ночь. Он бы все равно шел».

Капиталистическая экономика — это «бездумная система вроде погоды — и ничего больше», — делает вывод герой.

К этому он приходит в самом себе. А что происходит с ним во внешней жизни? Одно связано с другим — он ведь идеалист, а у идеалистов это неразрывно, они не подбирают взгляды поудобнее, сообразно окружению и обстоятельствам, напротив, убеждения ведут их за собой — порой в огонь или на плаху.

Между прочим, «Jailbird» имеет еще и третье значение: «рецидивист». В своем прощальном слове герой так о себе и говорит: «Я рецидивист». Все воспринимают это как шутку, хотя ему не до шуток. Он вновь без цента в кармане, так же одинок, еще менее молод, а впереди маячит срок, так что говорит он всерьез. Он рецидивист, потому что раз за разом берется за старое. Он верен себе — вновь и вновь думая о других прежде себя.

Благодаря хозяйке «РАМДЖАК» он приобрел возможность делать добрые дела — по его рекомендации несколько честных людей были назначены вице-президентами необъятной компании, как и сам он. Однако после короткого периода благополучия герой вновь оказался перед выбором. Завещание находилось у него в руках, и он один знал, что хозяйки «РАМДЖАК» уже нет в живых. Но он знал и то, какой катастрофой обернется для окружающих объявление ее воли. Пусть уж лучше останется все по-старому, пока возможно. Так он вновь преступил закон.

Собственно, иного выбора у него не было. У человека без принципов множество вариантов, ничто не мешает ему строить любые комбинации. А у идеалиста есть совесть, и сердце, и бог в душе. И он думает об окружающих, а не о том, сколько придется заплатить за честный поступок.

Герой Воннегута знает, что общество не переменится в одночасье, но он не расстался с надеждами юности, даже и утопическими. Ему скорбно из-за того, что люди сегодня не помнят, кто были два рабочих - мученика. А ведь когда-то он думал, что «историю Сакко и Ванцегги будут пересказывать так же часто, с той же страстью и столь же захватывающе, как и историю Иисуса Христа». Однако и сейчас он «ловит себя на мысли о том, что история Сакко и Ванцетти еще, быть может, проймет будущие поколения. Только для этого, вероятно, нужно будет еще несколько раз пересказать ее».

Именно это и делает Курт Воннегут — раз за разом, рассказ за рассказом пытается пробить стену беспамятства, пробудить совесть. Он не растерял веры в неотразимость этического идеала социализма. Он не скептик, он идеалист.

1971 – 1982 – 2000 гг.

«Бойня номер пять». Воспоминание о будущем

Страшное и важное, что обрушилось нежданно-негаданно на Курта Воннегута, обрушилось на него с неба. Это была бомбардировка Дрездена англо-американскими ВВС 1945 года — самая крупная бомбардировка Второй мировой войны. В Хиросиме погибли 71 379 человек. В Дрездене — 135 000. Эти цифры приводит маршал британских ВВС сэр Роберт Сондби.

А Курт Воннегут был молодой американец немецкого происхождения, рядовой американской армии, попавший в немецкий плен и отправленный в Дрезден. По дороге эшелон атаковали английские «Москиты», разбомбили офицерский вагон (по отношению к англичанам и американцам немцы соблюдали правила Женевской конвенции, так что пленные офицеры содержались отдельно от рядовых), но в вагон с рядовыми не попали, и Курт Воннегут благополучно добрался до города «статуй и зоопарков» и «первого красивого города, вроде Парижа», который он увидел в своей жизни. Там их разместили на Бойне № 5 — это и была самая большая удача в его жизни. В Дрездене не было ни промышленности, ни штабов, ни сосредоточения войск, только памятники культуры. Всю войну самолеты союзников облетали его стороной. Пока не пришло 13 февраля 1945 года. И тогда выяснилось, что бетонные подвалы Бойни № 5 — едва ли не единственное безопасное место во всем городе.

Что же увидел в тот день невольный обитатель Бойни №5?

В публицистической книге «Вербное воскресенье» Воннегут отвечает на аналогичный вопрос репортера.

«— Прозвучала сирена... и мы спустились на два этажа под землю в большой мясной склад. Там было холодно, вокруг свисали туши. Когда мы поднялись, города не было.

— Вы не задохнулись в мясном складе?

— Нет. Склад был довольно большой, а нас было не так много. Налет тоже не казался адски страшным. Б — У — М!.. Они сначала отбомбились тяжелыми бомбами, чтобы все смести, а потом забросали город зажигалками. В начале войны зажигалки были довольно большими, размером с обувную коробку. К тому моменту, когда Дрезден получил свою порцию, это были крошечные штучки. Они-то и сожгли обреченный город.

— Что было, когда вы вышли наружу?

— Нас охраняли нестроевые — сержант, капрал и четверо гражданских, оставшихся без команды. И без города тоже. Ведь все они были дрезденцы... Часа два они продержали нас по стойке “смирно”. Они не знали, что еще делать...

Нас бросили на санитарные работы. Каждый день мы пробирались в город и отрывали подвалы домов и бомбоубежища, чтобы извлечь трупы. Когда мы туда попадали, типичное убежище, обыкновенный подвал обычно выглядел как трамвай, полный людей, которых одновременно поразил сердечный приступ. Люди просто сидели на своих местах — все мертвые. Огненный смерч — удивительная штука. В естественных условиях он не образуется. Его питают вихри, образующиеся в центре смерча, и становится нечем дышать. Мы вытаскивали мертвых. Их грузили на машины и отвозили в парки, на большие пустыри, не загроможденные щебнем. Немцы устраивали погребальные пирамиды-костры, на которых сжигали тела, чтобы они не начали разлагаться и разносить заразу. Под землей оказалось заперто 130 000 трупов. Необычная Пасха, такого боя яиц не упомню. На работу мы проходили через кордоны немецких солдат. Гражданским не полагалось видеть, что мы там делаем. Через несколько дней город начал вонять, и была придумана новая техника. Необходимость — мать изобретательности. Мы отрывали лаз в убежище, собирали ценные вещи из человеческих останков, даже не пытаясь опознать трупы, и сдавали все найденное охране. Потом появлялись солдаты с огнеметами и прямо от входа кремировали людей, находившихся внутри. Извлечь наружу золото и драгоценности и потом сжечь всех внутри...

— Какое сильное впечатление для человека, который собирается стать писателем!

— Это было удивительно, просто поразительно. И это был момент истины, потому что американцы — гражданские и те, что в сухопутных войсках, не знали, что американские бомбардировщики принимали участие в подобных массовых налетах. Это хранилось в секрете почти до самого конца войны...

— Это было крупнейшее побоище в европейской истории?

— Это было самое быстрое убийство большого числа людей — сто тридцать пять тысяч людей за считанные часы. Конечно, были и более медленно действующие схемы убийства.

— Лагеря смерти...

— Да, в которых убиты были миллионы. Многие люди глядят на дрезденскую бойню как на справедливое и минимальное возмездие за то, что творилось в лагерях. Может быть, и так. Я никогда не оспариваю этот довод. Я только напоминаю, что смертный приговор был вынесен абсолютно каждому, кто оказался в беззащитном городе — детям, старикам, зверям в зоопарке и, конечно, тысячам и тысячам взбесившихся нацистов, моему лучшему другу по плену Бернарду О’Хара и мне. Бернард О’Хара и я по праву должны были пополнить счет убитых. Чем больше счет, тем праведнее месть.

— Кажется, выходит новое издание «Бойни номер пять»?

— Да, и меня попросили написать к нему новое предисловие.

— У вас появились новые мысли?

— Я написал, что лишь один человек на всей планете получил какую-то прибыль от этого авианалета, который, должно быть, обошелся в десятки миллионов долларов. Этот налет не сократил войны даже на полсекунды, не ослабил немецкую оборону или наступление, не освободил ни одного человека из лагеря смерти. Только один человек остался в выигрыше — не два, не пять и не десять. Один-единственный.

— И кто же это был?

— Я. Я получил по три доллара за каждого убитого...»

Курт Воннегурт как всегда, горько пошутил, смехом сдабривая горечь...

Читатель заметил, конечно, как тщательно этот писатель избегает громких слов. После такой бомбежки сотрясать воздух словами бессмысленно. Надо сказать, однако, так, чтобы тебя услышали. Курт Воннегут сказал пронзительно!

Его «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» — обвинение войне, разоблачение ее абсолютной противоестественности. Война — это бойня, бессмысленная, абсурдная, где нет героев, а есть только жертвы. Американской литературе о войне свойствен этот мотив, вспомним хотя бы «Нагие и мертвые» Нормана Мейлера или «Уловку 22» Джозефа Хеллера. По-своему он отражает американский опыт, так сильно отличавшийся от нашего. Они не воевали на своей территории, не видели родных пепелищ и реальной угрозы свободе не испытали.

Русский писатель Виталий Семин, автор пронзительного романа «Нагрудный знак "ОСТ"», смотрел на то же самое другими глазами.

«Мы радовались железнодорожному грохоту в небе, огню, сжигавшему целые промышленные районы, города. Горел гигантский военно-промышленный комплекс, сплавленный страшной идеей превосходства одних людей над другими, и в другом огне он гореть не мог. Через много лет после войны я прочитал, что в том огне гибли невинные люди. Тогда это и в голову не приходило. Да и как взвесить вину, как отделить ее от людей? Если не доросли до сознания своей вины, значит ли, что не виноваты? А если нравственный долг не по силам, извиняет ли это нас? Практика склоняет к снисходительности. Но и сегодня я вижу тот огонь сквозь колючую проволоку, которую он должен был разрушить».

Это говорит автор от первого лица тридцать лет спустя.

Подростком Виталий Семин был угнан в фашистский плен и три года 1942—1945 провёл в арбайт-лагере под Дрезденом, откуда и родился роман. То есть, он видел буквально то же самое.

Вот такая встреча.
"Бойня номер пять" вышла в свет в 1969 году. «Нагрудный знак "ОСТ"»в 1976.

Я не сталкиваю лбами двух хороших писателей. Оба они честны, и каждый выразил свою правду. Правда Семина нам близка, это выстраданная нами правда. Но сегодня мы уже понимает и правду Воннегута. И, к слову, обратите внимание: в конце своего монолога — о людях, которые не доросли до сознания своей вины — он говорит не "они", а "мы".

Главная сила «Бойни номер пять» в том, что это воспоминание о будущем. Атомная война — действительно верх бессмыслицы. Ни одной политической цели нельзя достичь с помощью ядерной войны. Ни аннексии, ни контрибуции, ни передела сфер влияния — ничего из того прейскуранта имперских вожделений, из-за которых веками вспыхивали войны и бойни. Можно поджечь планету, но радоваться зрелищу будет некому. В ядерной войне не будет победителей. Ядерный взрыв не отсортирует чистых от нечистых, правых от виноватых.

Заживо погребенный Дрезден — модель, не дай бог, будущей войны, кстати, необязательно даже и ядерной.

И в других произведениях Воннегута, едва ли не во всех, так или иначе возникает тема угрозы, нависшей над человечеством. Его числят сатириком и фантастом, хотя он прежде всего реалист и гуманист. Сатирическое заострение — его угол зрения. Социальная экстраполяция — его метод. А цель одна — предостеречь, попытаться спасти человека. Мы привыкли считать жизнеподобие синонимом реализма. Но и тут нет особого противоречия, ибо фантастична, гротескна, парадоксальна сама действительность ядерного мира.

Специально для тех, кто в этом сомневается, приведу цитату из одной газетной статьи и заранее попрошу прощения за столь пространное вкрапление чужеродной прозы. Это репортаж Рика Аткинсона, опубликованный в газете «Вашингтон пост».

«Что произойдет, когда экипажи американских бомбардировщиков В-52 подвергнутся облучению, столкнувшись со вспышками радиации или попав в радиоактивное облако после ядерного нападения противника? Сохранят ли они после этого те непростые навыки управления самолетом, которые необходимы для нанесения ответного удара по Советскому Союзу?

Чтобы решить эту проблему, специалисты из ВВС пристегивали макак-резусов к креслам авиатренажеров, имитирующих маневры бомбардировщика В-52. Под воздействием электрошока, подававшегося им на лапы, макаки учились “управлять самолетом” при помощи крохотной ручки управления, выполняя такие операции, как взлет, дозаправка в воздухе и бомбометание — с большой высоты или на бреющем полете, как это предписывается стратегически авиационным командованием.

После этого обезьяны -“летчики” подвергались облучению различными дозами гамма-лучей. Это делалось для того, чтобы узнать, смогут ли они продолжать “управлять” тренажером на протяжении тех десяти часов, которые потребовались бы для нанесения бомбового удара по воображаемым Москве или Новосибирску».

Свой репортаж журналист назвал «Мысли о немыслимом. Как идет подготовка к третьей мировой войне». Он пишет:

«Целый штат военных ученых и специалистов по стратегии, выполняющих, по словам одного критика, “самую грязную работу в Пентагоне”, за полночь засиживается над “планами наиболее эффективного ведения третьей мировой войны”. Сотрудники министерства обороны утверждают, что размышлять над немыслимым — это мрачная, но разумно обоснованная задача в ситуации, чреватой ядерной угрозой... Они живут в мире, где все меряется на ядерный аршин, где жизнь и смерть оцениваются в мегатоннах, радах и единицах измерения избыточного давления при взрыве. Ученые на своем жаргоне обсуждают “вероятность поражения”, “порог убойной силы”.

А теперь я перебью цитату для того, чтобы привлечь читателя к последнему выводу американского журналиста.

«Это мир, в котором прошлое — не более чем пролог. Оплачиваемые Пентагоном специалисты изучают сейчас “огненные бури” в Дрездене и Хиросиме в период Второй мировой войны, отыскивая ключи к использованию “огня как средства поражения” в американских бое головках».

Американский журналист уточняет: «В 1983 году по специальному заказу Пентагона началось изучение вопроса о том, почему по время Второй мировой войны при бомбежке союзниками Дрездена и некоторых других городов возникал колоссальный очаг пламени, получивший название “огненной бури”, а в Токио, где также проводились массированные бомбежки, огонь распространился “линейно”, как при лесном пожаре...»

Интересный вопрос и очень рациональная мысль — Курт Воннегут может лично засвидетельствовать это, он видел результаты «огненного смерча, который не образуется в естественных условиях», и своими руками отрывал его жертв из-под земли.

Это тот же рационализм, что породил печку, «поражающую экономичностью», в «арбайтлагере» (свидетельство Виталия Семина) и выдал оптимальную формулу человечьего костра.

Среди многих вопиющих противоречий атомного века одно самое страшное. Это противоречие между очевидностью угрозы, нависшей над человечеством, и слепотой, с которой продолжается бег к обрыву. Чудовищный самоубийственный фатализм подобного хода событий Воннегут почувствовал раньше других. Помните одно из приключений Билли Пилигрима на планете Тральфамадор?

«— А мы ведь знаем, как погибнет Вселенная, — сказал экскурсовод...

— А как — а как же погибнет Вселенная? — спросил Билли.

— Мы ее взорвем, испытывая новое горючее для наших летающих блюдец. Летчик-испытатель на Тральфамадоре нажмет кнопку — и вся Вселенная исчезнет. Такие дела.

— Но если вам заранее известно, — сказал Билли, — то разве нет способа предотвратить катастрофу? Неужели вы не можете помешать летчику нажать кнопку?

— Он ее всегда нажимал и всегда будет нажимать. Мы всегда даем ему нажать кнопку, и всегда будет так. Этот момент имеет такую структуру.

— ...И сделать тут мы ничего не можем, так что мы просто на них (на войны) не смотрим. Мы не обращаем на них внимания. Мы их игнорируем. Мы проводим вечность, созерцая только приятное...»

Однако откуда эти безволие и слепота? Из-за недостатка человечности, считает Воннегут. Человек так и не стал гуманным животным. Человечество не стало человечным обществом. В итоге общество раздирает на части групповой эгоизм, доходящий до идиотизма. И когда клановый, кастовый, кассовый, классовый эгоизм берет верх над человеческой логикой и общечеловеческим сознанием, страдает и человек, и человечество.

На страницах философских романов-памфлетов Воннегута выведена галерея опасных фигур человечества. Портреты-типажи, фотороботы.

Ученый. Гениальные мозги и ни малейшего понятия о морали. Смертельная смесь. Все нейтронные бомбы, «Трайденты — Тополя», «МХ — Сатаны» порождены этой смесью.

Бизнесмен. Машина для извлечения прибылей. А так как самые большие прибыли извлекаются из оружия, он сделает все, чтобы гонка вооружений продолжалась бесконечно, даже если это гонка к пропасти.

Политикан. Этот обслужит, оправдает, морально обоснует любой курс — хоть в никуда. Христа продаст, лишь бы его самого оставили у кормила власти еще на один срок.

Обыватель. Человек без ушей и глаз, добровольно променявший все пять чувств на одно утробное желание: оставьте меня в покое... только не говорите мне, что на дворе всемирный потоп!

А сейчас я приведу еще одну цитату — на этот раз из публичной речи Воннегута, чтобы читатель имел лучшее представление о его темпераменте.

«Я поражен. Все мы поражены. Мы, американцы, так нелепо распоряжались нашими судьбами на глазах у всего света, что сейчас мы должны защитить себя от собственного правительства и собственной промышленности.

Не сделать этого было бы самоубийственно. Мы открыли совершенно новый способ самоубийства — семейного типа, в стиле преподобного Джима Джонса*, и сразу миллионами. Что это за способ? Ничего не говорить и ничего не делать по поводу того, что некоторые из наших бизнесменов и военных творят с самыми неустойчивыми веществами и самыми страшными ядами, которые только можно обнаружить в этой вселенной.

_________

* Джим Джонс, предводитель секты «Народный храм», который увлек 900 своих последователей в Гайану, где они покончили коллективным самоубийством.

Люди, что играют с этими химикатами, так немы!

И они порочны. Они старательно помалкивают о мерзости ядерного оружия...

Ложь, которой нас кормят, изваяна так же тщательно, как шедевры Бенвенуто Челлини. Она скроена куда надежней, чем атомные электростанции.

Творцы подобной лжи — гнусные мелкие обезьяны. Я их ненавижу. Они, возможно, думают, что очень хитры. Они не хитры. Они гнусны. Если мы им позволим, они убьют все на этой чудесной зелено-голубой планете... своей злобной и глупой ложью».

Не такой уж он абстрактный гуманист, этот Курт Воннегут.

Гуманизм — всегдашняя мысль литературы. Сегодня, однако, это и абсолютно новая мысль. В атомный век изменилась сама судьба человеческая и новый гуманизм должен вобрать в себя свершившуюся перемену.

Старый гуманизм исходил из бесконечности рода людского. Да, жизнь человека как индивида конечна, зато жизнь человека как вида бесконечна. Боль классической трагедии не была безутешна. Жизнь кончится и будет продолжена — в моих делах, в моих потомках...

Последняя трагедия, дай ей волю, убьет все.

Такова реальность атомного века, против которой яростно бунтует новый гуманизм. Именно из этого бунта, а не только из опыта прошлого рождается сегодня литература о войне. Она поднимает свой мегафон против мегатоннажа. Она не может допустить, чтобы, находясь под Бомбой, «мы проводили вечность, созерцая только приятное».

Старые раны гудят к непогоде. Но когда через тридцать или сорок лет после войны литература вновь напоминает о войне, это не просто гудят старые раны. Это уже гудят и новые раны. Это кричит о себе и будущая боль. Это гремят громы пока не разразившейся грозы.

Страдание памяти бывает от непохороненного прошлого. А прошлое не похоронить в одном случае — когда оно вовсе не прошлое. Война — не только 1939—1945. Это еще и открытая дата.

«Бойня номер пять» была написана тогда, когда писатель понял, что до новой бойни, возможно, ближе, чем от старой.

Беды, что грозят обрушиться на человека, ныне абсолютно безмерны. Религии всех времен и народов пугали человека Концом света и не могли запугать. Прогресс науки, как и полагается, посрамил религию. То, что было всегда не более чем мистической угрозой, стало технически разрешимой задачей, единственной из всех целей, которая обеспечена ресурсами с избытком.

Впервые в истории человеческой показался Предел — конец самой истории и конец человека. Ситуация действительно новая, беспрецедентная. Человек, однако, и в будущее карабкается по зарубкам из памяти. Для того чтобы представить то, что вовсе не имеет меры, ему тоже нужны испытанные мерки. Точно так же, как ядерные бомбы меряют на тротиловый эквивалент, мерой грозящих катастроф стала Вторая мировая — последняя из пережитых катастроф.

Вот ведь какая жуткая диалектика. Это была самая страшная война и беда была без края. Так нам казалось в «роковые сороковые» и еще целое поколение, и так оно и было. Ядерный век отодвинул ее в разряд «обычных войн».

Физик Евгений Велихов однажды публично высказался так: «Ядерная война — это похуже, чем даже фашизм». Откровенное до шока заявление человека науки, который знает про ядерный век больше, чем простые смертные, и который, естественно, исходит из того, что законы физические более универсальны, чем любые другие.

Курт Воннегут пишет не просто историю, он пишет предостережение.

1987 г.

«Буллет-Парк» и «Фальконер». Певец и критик сабурбии

Наркоман, гомосексуалист и братоубийца. Таков положительный герой романа Джона Чивера «Фальконер».

Но что такое «Фальконер»?

Falcon — по-английски сокол. Falconer — сокольничий. «Фальконер» с большой буквы и в кавычках — это, если воспользоваться пушкинской записью в «материалах о соколиной охоте» — «светлица для выдерживания птиц». То есть темница.

«Фолконер» — американская тюрьма.

Впрочем, стоп! По официальной терминологии тюрем в Америке нет, с некоторых пор они перевелись — в том смысле, что само слово это перевели на благозвучный лад. Саркастичный Чивер вносит свои штрихи в летопись исторической кампании по перелицовке грубой действительности с помощью благонамеренных словес.

«Острог Фальконер, 1871. Реформаторий Фальконер. Федеральное место наказаний Фальконер. Штатная тюрьма Фальконер. Исправительное заведение Фальконер. И, наконец, название, которое так и не привилось, — Дом новой зари».

Что ни время — то имя. Смена вывесок на неизменной стене символизировала меру прогресса. Впрочем, не только она. Где-то к концу книги в соседней тюрьме — ее так и называли Стена — вспыхнет бунт, и заключенные, захва тив заложников, наведут шороху на весь штат — точь-в-точь как в Аттике в 1971 году. И точь-в-точь, как в Аттике, бунт расстреляют, раздавят железной пятой. Зато потом эхом прошлого взрыва (или страхом перед будущим взрывом) на узников Фальконера снизойдет благодать — в виде новой тюремной формы. Чивер опишет это историческое событие так: «Новая форма была не погребально серого, а, скорее, зеленого цвета. Не цвета зелени, — подумал Фэррегут, — не цвета Троицы или длинных летних месяцев, и все же на какой-то тон, оттенок она отличалась от мертвенной серости живых трупов». И за эту зеленоватую революцию будет заплачено кровью — сарказм автора стреножит лишь его скорбь.

Тема Тюрьмы давно волновала Чивера. Пытаясь постичь мироощущение «заживо погребенных», писатель специально погружался в быт знаменитой нью-йоркской тюрьмы Синг-Синг.

Приметы места (и времени) точны. К кандалам — старорежимное железо и поныне в ходу, подмечает писатель, — примешиваются новейшие веяния в виде психоаналитических анкет, взятых на вооружение администрацией, и инъекций мелкой благотворительности. Расизм похуже, чем на воле. Невидимая и такая очевидная черта оседлости по цвету кожи пролегла и через тюремные решетки — ее блюдут и сверху и снизу как бы добровольно и потому куда строже, чем правила внутреннего распорядка. До белого каления дошла взаимная ненависть тюремщиков и заключенных, в любую секунду она грозит вспышкой ярости, размах и последствия которой непредсказуемы. К ненависти примешивается страх. Ограждая заключенных от мира непроницаемой стеной, охранники пытаются отгородить себя от гнева и отчаяния ее обитателей — они сами словно в осажденной крепости.

Место действия для Чивера чрезвычайное. Его излюбленная территория — пригороды, эти ухоженные, приглаженные, подстриженные места обитания того, что американские социологи называют «средним классом» и даже делят на подвиды: высший средний класс... Это действительно нечто среднее между тружениками и собственниками, служащими и рантье, противоречивая амальгама из люмпен-интеллигенции, недобуржуазии и послепролетариата. Объединенное фетишем материального довольства, новое межеумочное сословие, похоже, унаследовало пороки разных классов — меркантилизм, бездуховность, высокомерие — и в силу крайней неустойчивости своего положения приобрело лишь одну черту — страх. И ту приходится скрывать. Во избежание реального краха. Неуправляемые стихии жизни и в самом деле способны испепелить столь дорогое благополучие в одно мгновение и таким множеством разных способов.

Все герои Чивера из этой среды.

В одном из его рассказов появилось название Буллет-парк. Потом оно замелькало на страницах других новелл. Затем вышел роман, так и названный «Буллет-парк». «Пуля-парк» или «Парк пули» — это и есть пригород. Он зелен, покоен и тих и весь состоит из уютных особнячков стоимостью в тридцать, пятьдесят, семьдесят и т. д. тысяч долларов с двумя, четырьмя, шестью и т. д. спальнями — в прямой пропорции к доходам. Город-спальня. Работа, дела, бизнес — все это там, в большом городе. Здесь же заслуженный отдых, сон и мечты. Здесь убежище от реальностей жизни. Только жизнь не признает подобной экстерриториальности. Она напоминает о себе смрадом пожарищ с того берега, где теснятся и наступают на реку-границу кварталы гетто, а эхо ночных выстрелов ворвется и в сон. Очаги болезни разрозненны и до поры скрыты — каждый ведь живет особняком. Однако едва ли не каждый из этих цветущих молодцов — жителей Буллет-парка — носит в себе бациллы реальных проблем, борясь с ними в одиночку и пряча от близких и соседей симптомы надвигающейся катастрофы. Просто в один прекрасный день глаз резанет объявление «Продается» на некогда оживленном доме. Или вдруг тихоня сосед — кто бы мог подумать? — пускает себе пулю в лоб, подобно герою из «Буллет-парка», которого автор наделил единственной ремаркой: «Нет, я больше не могу...»

(В пересказе вдовы эпизод крушения выглядит так: «Он красил столовую и бормотал себе что-то под нос. “Нет, я больше не могу...” — говорил он. Я и сейчас, хоть убей, не понимаю, о чем это он. А потом вдруг вышел в сад и застрелился».)

Схожие чувства питает и другой американский писатель. Джозеф Хеллер нашел то, что другим не давалось в руки. Он остановил движение, сфотографировал фантом, запечатлел бестелесную улыбку Чеширского кота. «Что-то случилось» — так он назвал свой роман.

«Что-то случилось»... Тайная эта мысль преследует главного героя книги. Она лишает его покоя и сна. На ее медленном огне сгорают, корчась от адской муки, радости семейной жизни, удовлетворение от работы, естественные чувства. Между тем, герою грех жаловаться. Он «белый воротничок», американский средний класс, он живет в сабурбии. У него все в порядке. Но все настолько эфемерно в этом благополучном мире, что реальные вещи превращаются в зыбкие тени, а страх перед неведомой бедой обретает плоть и кровь. Ничего еще не произошло. Но уже «что-то случилось».

В формуле Хеллера моментальная фотография страха, снедающая сабурбию. Страха перед неконтролируемой капиталистической стихией, которая может в миг уничтожить то, что создавалось годами и десятилетиями, превратить ценные бумаги в клочки, унести ветром.

Джон Чивер — истинный певец этой американской Теrrа Incognita. В сабурбии — пригородье — проживают десятки миллионов человек. Она разбросана по разным географическим и климатическим зонам, по всей стране, но ее социально психологические стандарты одинаковы. Буллет-парк — ее фото и марка. Собственно, роман «Фолконер» и начинается с весьма энергичного описания Буллет-парка.

«Вдоль склона Пороховой горы поблескивают фонари, из труб поднимается в небо дымок, а на веревке развевается нежно-малиновый плюшевый чехол для стульчака. Если бы исполненный праведного гнева подросток ухитрился издали, со своего гольфового поля, разглядеть эту розовую тряпку, он не преминул бы назвать ее символом Пороховой горы, ее почетной грамотой, знаменем, за которым в своих остроносых английских туфлях выступает легион духовных банкротов, отбивающих друг у друга жен, травящих евреев и ведущих ежечасную и бесплодную борьбу с собственным алкоголизмом... “К черту, — бормочет подросток, — к черту их всех! К черту яркие лампы, при которых никто не читает книг, нескончаемую музыку, которую никто не слушает, рояли, на которых никто не умеет играть! К черту их белые домики, заложенные и перезаложенные от подвала до чердака! К черту этих хищников, что скармливают всю океанскую рыбу норке затем лишь, чтобы нацепить мех своим женам на шею! К черту их пустующие полки для книг, на которых покоится один лишь телефонный справочник, переплетенный в розовую парчу! К черту их лицемерие, ханжество, безукоризненное белье, похоть и кредитные карточки! Будь они прокляты за то, что сбросили со счетов безбрежность человеческого духа, выщелочили все краски, запахи, все неистовство жизни! К черту, к черту, к черту!”»

Подросток, разумеется, символический, впредь он больше не появится перед нами. И потому приходится догадываться: он, кажется, сбежал из сэлинджеровских рассказов. А может, его умыкнули оттуда или заманили в чиверовскую прозу, польстившись на горячность и прямоту. Похоже, что чувства настолько распирали романиста, что он не мог не излить душу сразу, еще до того, как страница за страницей действие и характеры убедят читателя в его правоте. Цитата из ненаписанного Сэлинджером стала своеобразным эпиграфом к роману.

И дальше Чивер частенько не сможет сдерживаться и будет высказываться начистоту — порой от лица рассказчика, чаще — вкладывая свои речи в уста оказавшегося под рукой персонажа.

«Как ничтожна эта жизнь, ограниченная коврами и креслами, как убого захламленное имуществом сознание, для которого воплощением добра является штампованный ситец, а зла — ребристый репс», — осеняет вдруг Нэлли Нейлз. Она — добропорядочная жительница Буллет-парка, патриотка его образа жизни, но стоит ей выйти за пределы кокона-дома, как нападает смятение. И вот уже «она не могла отделаться от убеждения, что лишь закрытые двери, обособление, фальшь и слепота способны ее спасти, помочь ей сохранить стройное представление о мире».

Ей вторит муж, которого тоже однажды прорывает. И еще как!

«Мы ужасно любим говорить о свободе и независимости. Если бы тебе понадобилось определить нашу национальную задачу, ты вряд ли обошелся бы без этих слов. Президент постоянно говорит о свободе и независимости, армия и флот только и делают, что защищают свободу и независимость, а по воскресеньям отец Рэнсом благодарит Бога за нашу свободу и независимость. Но мы-то с тобой знаем, что черные — те, что живут в своих спичечных коробках вдоль Уэконсета, — не пользуются ни свободой, ни независимостью и не могут выбрать себе по душе ни профессию, ни жилье. Чарли Симпсон — отличный малый, но ведь и он, и Фелпс Марсдэн, и с полдюжины других известных богачей Буллет-парка наживаются благодаря сделкам с... военными хунтами. Они больше всех болтают о свободе и независимости, а сами поставляют деньги, оружие и специалистов для того, чтобы подавлять свободу и независимость. Я ненавижу ложь и лицемерие — в самом деле, глядя на наше общество, которое терпит всех этих обманщиков, не мудрено затосковать. А ты думаешь, я располагаю свободой и независимостью в той мере, в какой бы хотел? Да нет. Еда, одежда, личная жизнь и сами мои мысли в значительной степени регламентируются кем-то сверху. Впрочем, подчас я даже радуюсь, когда мне говорят, как я должен поступать. Я не всегда способен решить, что правильно, а что нет...»

А вот врач-психиатр, вызванный к постели неведомо чем занедужившего сына Нейлзов. То ли шарлатан, то ли ясновидец, он изрекает: «В социальной прослойке, к которой вы принадлежите, наблюдается тенденция подменять нравственные и духовные ценности материальными». Больному его советы бесполезны, медицина тут вообще бессильна, но в его словах неожиданно серьезный диагноз общественной болезни.

Нейлз — один из полюсов романа. Второй полюс — Хэммер. По-русски первое имя означает «гвозди». Второе — «молоток». «Почти одного роста, веса и возраста, и оба носили один и тот же номер обуви». Одинаковые антиподы.

Здравомыслящий, доброжелательный, положительный во всех смыслах. Идеальный семьянин, которому и в голову не приходит, что можно изменить жене... Таким, как Нейлз, кажется, на роду написано быть счастливыми. В романе, однако, его ждет крах. Он не может помочь собственному сыну. Он не может его даже понять, из-за этого в припадке ярости он готов убить его — самое дорогое и близкое существо на свете. В итоге полный разлад — с сыном, с самим собой, с миром, от которого спасают лишь добытые из-под полы наркотические пилюльки.

А Хэммер?

Ни дома, ни семьи — лишь суррогаты того и другого и вечная погоня за их миражами. Ни дела — одна туманная склонность к поэтическим переводам. Нервен до патологии и алкоголизма. Перекати-поле во всем. Правда, он тонок, и душу его смущают видения прекрасного, томит тоска по гармонии. Тем хуже для него и окружающих. Тоска неутолима. Идеал недостижим. Реальность так разорвана и страшна, что Хэммер в отчаянии приходит к идее-фикс — он должен распять этого совершенного Нейлза на кресте, как некогда распяли Христа. Потом безумный его взгляд остановится на сыне Нейлза. Бедный юноша, бывший сэлинджеровский подросток. Родной отец его чуть не убил, враг отца пытается распять его на кресте местной церкви.

Хэммер и Нейлз — дьявол и ангел Буллет-парка. Две его ипостаси и два пути: один ведет в мещанство, другой — в маниакальный бред. И каждый приводит к катастрофе.

Удивительное совпадение. В социально-историческом очерке «Катилина» Александр Блок писал о «страшной болезни, которая есть лучший показатель дряхлости цивилизации». «Большинство тупеет и звереет, меньшинство — худеет, опустошается, сходит с ума». Это «болезнь вырождения», заключал Блок.

Если вдуматься в это странное единство противоположностей по имени Хэммер и Нейлз — разве лишены они добрых начал? «Я хотел, чтобы жизнь моя была не просто благопристойной, но образцовой». Это говорит не кто иной, как Хэммер. Искренне, истово говорит. «Я хотел быть полезным членом общества, непьющим и гармоничным». О, господи, какое простое и естественное желание! Но простое оказывается безумно сложным, наивное — фантастическим и смехотворным, а естественное вырождается. У дроздов в Буллет-парке и у тех извратились инстинкты. Из-за многочисленных кормушек они перестали понимать, когда на дворе весна, а когда осень, и забыли о законе природы. Что уж тут говорить о людях...

В самом деле, чем они занимаются? Коммивояжеры, маклеры, биржевые агенты, специалисты по рекламе всякого вздора, «дилеры» — посредники по перепродаже подержанных автомобилей и перекупленных домов... Миссионеры-комиссионеры. Призрачные занятия, реальность которых удостоверяют лишь денежные знаки и иные знаки материального довольства. «Общество потребления» создало целую систему кормушек для своего «среднего класса», поставив разного рода спекулятивную деятельность выше производительной и истинно необходимой и позволяя тем, кто ловчей и бойчей, наживаться на дымах отечества. Но оно же превратило этих людей в рабов вещей, в идолопоклонников условностей, бессмысленных традиций, противоестественных ритуалов.

В Буллет-парке законы общества вошли в противоречие с законами природы. И подавили их. Вот откуда этот горький сарказм у человека, чья фантазия породила Буллет-парк, — у романтика и реалиста, семидесятилетнего писателя-подростка Джона Чивера.

Но что за птица Фэррегут? Редкостный букет пороков и поражений, главный герой «Фальконера» — тоже несет на себе крест Буллет-парка — через душевную суму и реальную тюрьму, через испытания духа и тела.

«Ну почему же ты наркоман?»

Сколько боли в этом вопросе сокамерника Фэррегута. Это чиверовская боль и наша с вами скорбь за человека, наделенного от природы ясностью ума и талантами и гибнущего на глазах из-за того, что в определенный час суток его организм не получил пилюли размером с бусинку. Почему?

Но разве мы уже не знаем, отчего стал фактически наркоманом такой положительный Нейлз? Без контрабандной пилюльки он теперь не может сесть в электричку — так разыгрываются нервы. Реальное и надреальное, как это постоянно у Чивера, переплетаются. Поезд — единственная связь между пригородом и городом, между существованием и средствами к существованию, между убежищем от жизни и самой жизнью. Без этой связи — смерть. И эту нитку жизни разрывает страх, с которым, кажется, может совладать только та самая пилюлька.

И разве не звучал с такой удручающей трезвостью пьяный монолог совсем иной натуры, нежели Нейлз, — изломанной интеллигентной возлюбленной Хэммера — о том, что невозможно, если «есть нервы и немного ума», ездить по этим дорогам, не оглушив себя виски или марихуаной. Жестокая, сводящая с ума действительность, от которой надо отключаться...

Начав с простых объяснений падения Фэррегута — юношей война затащила его в гиблые топи джунглей на тихоокеанские острова, под японские пули и там им для бодрости что-то давали, — Чивер кончает развернутым по всему фронту обвинением обществу. В семье и в школе, в экономике, науке и администрации, в самом воздухе городов и общественной атмосфере разлиты миазмы угрозы, тень унижения и уничтожения.

«Его (Фэррегута) поколение было поколением наркомании. Это была его школа, его институт, флаг, под которым он шел в бой. Объявления о наркомании были в каждой газете, журнале, в голосах радио- и теледикторов... Сливки послефрейдовского поколения были наркоманы».

Здесь нет эстетизации порока. Искусство говорит о социальной беде, достигшей поразительных масштабов, плачет о ней, заклинает от нее. Оно сражается с ней тем, что тащит нас в самые затаенные очаги этой новой чумы. Оно ставит диагноз. Страх за себя и других, за ближних и дальних. Страх перед Бомбой и взрывом населения, перед голодом и городом, перед будущим и настоящим, перед иным цветом кожи и чужими взглядами, перед жестокостью людей и дикостью обстоятельств. Все виды страха держат акции в этом гигантском предприятии под названием Наркомания.

Семейный климат, ответственность и вина семьи — одна из постоянно звучащих струн болящей совести писателя. Дефицит родительской любви, который не восполнить никогда и ничем — вечная рана в душе человека и самый первый ключ к сундуку несчастий. Универсальный идиотизм брака, основанного на непонимании, какофония семейной жизни с ее сором ссор, ритуальной руганью и выматывающей душу холодной войной двух человеческих существ, чреватой атомным взрывом, всемирным потопом и апокалипсисом сегодня.

Чивер — очень человечный писатель. И очень социальный — может быть, именно поэтому. В жестоком обществе семья тем более должна служить прибежищем и защитой, не разоружать перед ударами судьбы и не наносить удары в спину.

Американские конфликты бесчисленны и накалены. Расовые, социальные, политические бури порознь или разом обрушиваются на человека. Научно-техническая революция штурмует небо — за счет человека. Экономический прогресс спотыкается о кризисы и спады, но и за то и другое платит человек, расплачиваются человеческим. Таков изначальный принцип американского рационализма. Железная логика исторического развития отработала для Америки такую модель, для гуманизма в ней места не предусмотрено. Гуманизм здесь тоже частная инициатива.

Человек — не цель, но средство — это вообще закон капитализма. Ни в одной капиталистической стране, однако, он не осуществляется с такой жестокой откровенностью, как в США.

Может ли это не влиять на психологическое и даже психическое состояние общества?! Сладковатый дымок марихуаны вьется над студенческими «кампусами» и даже над школьными дворами — это уже мало кого удивляет. И никого не убивает дикая статистика: треть американцев нуждается в услугах психиатров. Поистине «больное общество».

Мог ли Фэррегут не быть наркоманом?

...Фэррегут убил своего брата. Но кого убил Фэррегут?

В пьесе Дэвида Рейба «Как брат брату» молодой здоровый добропорядочный брат — типичное дитя Буллет-парка, если хотите, — своею рукой подает брату, физически и душевно искалеченному вьетнамской войной, чашку с ядом. Надоел он — этот несчастный вьетнамский ветеран, всей семье мешает своими трагедиями и потусторонней отрешенностью... Братоубийственные гражданские войны, как видим, неслышно бушуют и под мирными американскими крышами, разделяют и самые благополучные дома.

Лишь в конце романа мы узнаем, что за создание брат Фэррегута. Это гнида, гнилое, смердящее смертью существо. Жену, детей — всех он довел до ручки — до больницы, до могилы, до тюрьмы — своей гнусной садистской правильностью. Каждый раз он ухитряется найти у человека самое незащищенное место и ударить именно туда, пока однажды не получил в ответ от Фэррегута кочергой по голове.

Каин убил Авеля, и это уже не изменить. А если бы Авель убил Каина, может быть, вся человеческая история пошла по-иному?

Да нет, конечно, ибо на Авеле, убившем Каина, остался бы след каиновой печати.

И все же, когда в ту предроковую минуту Фэррегут бросает: «Я не хочу быть твоим братом. Не дай бог, если кто-нибудь на улице, кто-то на всем свете скажет, что я похож на тебя. Пусть уж лучше я буду самым последним из вращенцем или наркоманом, только чтобы не спутали с тобой...» Когда Фэррегут швыряет ему эти слова в лицо, разве не становится все на свои места?! Фэррегут убил не брата. Он убил убийцу.

В течение всего романа писатель играл с нами в прятки, испытывая на истинность наш гуманизм. Сначала ошеломил непомерной тяжестью пороков и преступлений, которые он, подобно веригам, навесил на своего героя. Потом ошарашил скопищем грязи и мрака — картинами американской тюрьмы и, как сквозь круги ада, провел через них своего героя и нас вместе с ним. Поверим ли мы в то, что и на самом дне человеческого общежития могут быть свет, и любовь, какие бы искореженные формы она ни принимала, и вера, и надежда? Или никто, кроме бесплотного ангела, не может умиротворить наш привередливый нравственный вкус? И когда романист убеждается, что мы поверили, он заставляет своего героя окончательно прозреть, понять, как низко он пал, мобилизовать все силы и всю человечность против деградации. Восстав против тюрьмы в себе, новый Фэррегут преодолевает и стены Фолконера. Как?

Его друг спасается вознесением. Самым натуральным. Переодевшись в сутану, он после рождественской службы — по такому случаю в тюрьму прибыл сам кардинал — садится в его вертолет и возносится к свободе... Вполне приличное чудо, ничего не скажешь. Фэррегуту, однако, Чивер дарует еще более безукоризненный путь на волю. В камере у него на руках умирает старик заключенный — нет, не аббат, но по воле Божьей тоже обладатель несметного сокровища — фальшивого брильянта. Тюремщики зашивают труп в саван-мешок и...

Вы догадались, что было дальше? Да, конечно. Вот уже двести лет мы знаем, что было дальше. И знаем, что за остров сокровищ — человек, перед ним бледнеют и клады Монте-Кристо. И что секрет власти над жизненными обстоятельствами прекрасен и прост — нужно быть честным и верным самым светлым идеалам на свете — идеалам юности. Чего бы это ни стоило. И до конца.

Но неужели это Чивер — современный американский реалист, критик нового мещанства и язва Буллет-парка? Он самый. Какой уж тут сэлинджеровский подросток, похоже, автор пытается пробудить в нас иных мальчишек — тех, для кого нет бога выше Дюма и героев желанней д’Артаньяна и графа Монте-Кристо. Да, это именно тот писатель. Ибо самый дотошный, глубокий и критический реализм не мешал ему в глубине души оставаться романтиком и поэтом. Нравственные ценности мировой культуры универсальны, а этот писатель любил ассоциации. Так что за беда, если в финале страшного, переполненного натуралистическими подробностями романа о сегодняшней американской Тюрьме, он напомнил о том, что происходило в классической крепости Иф, связав тем самым свою мысль о человеке с традициями старого доброго вечного гуманизма.

«И сказал я: о, Господи Боже! Они говорят обо мне: “не говорит ли он притчи?”»

В самом деле. Фамилия Фэррегут дальним эхом рифмуется с Фариа — платоническим обладателем несметных сокровищ аббатом Фариа. А может, и имя героя нам что-то скажет о намерениях автора?

«И увидел я, и вот, рука простерта ко мне, и вот, в ней книжный свиток. И он развернул его передо мною, и вот, список исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: “плач, и стон, и горе”.

И сказал мне: сын человеческий! съешь что перед тобою, съешь этот свиток, и иди, говори...»

Книга пророка Иезекииля. Прежде чем родится способность к пророчеству, должно съесть сполна тяжкий список.

«И было ко мне слово Господне: и ты, сын человеческий, хочешь ли судить город кровей? Выскажи ему все мерзости его. И скажи: так говорит Господь Бог: о город, проливающий кровь среди себя, чтобы наступило время твое, и делающий у себя идолов, чтобы осквернять себя! Кровью, которую ты пролил, ты сделал себя виновным, и идолами, каких ты наделал, ты осквернил себя, и приблизил дни твои, и достиг годины твоей».

Так гласит рассказ пророка Иезекииля. Своему герою Чивер дал библейское имя Иезекииль. Или короче, по-американски, — Зик Фэррегут. По его путям он судит территорию, стольным градом которой стал Буллет-парк.

«И будет для вас Иезекииль знамением...»

Классические мастера, родоначальники культуры обнаружили неисчерпаемость человеческого духа. Великие географические открытия литературы XIX века: человеческое достоинство обретается не только у подножья Олимпов, в италийских дворцах, датских замках или салонах парижской знати. Благородство — не классовая привилегия, среди плебеев крови тоже могут быть аристократы духа. Боль и любовь беспредельны... Многообразный реализм XX века продолжает расширять наши представления о человеке. Фолкнеровских фермеров и горожан терзают шекспировские страсти. «Чудики» Шукшина вызывают улыбку. И слезы. Ибо их мучат в конечном счете те же вечные вопросы жизни. Герои Айтматова и Распутина принадлежат тому же человечеству, что и герои Маркеса или греческих трагедий.

Раздвигать границы человечества и человечности — не в этом ли величие писателя? Горький нашел человека на Дне. Кането Синдо — на Голом острове. Чивер — в американской Тюрьме.

«...Богач, вспомни бедняка; свободный, вспомни узника; воскресший, вспомни мертвеца». Не из этой ли фразы графа Монте-Кристо родился роман?

«Фальконер» развивает идеи предыдущего романа, но в ином направлении.

Хэммер и Нейлз — двуединое порождение Буллет-парка. Фэррегут тоже родом оттуда, но из тюрьмы он в него уже не вернется — в этом и смысл бегства.

Хэммер и Нейлз — жертвы Буллет-парка и орудия его преступления: молоток и гвозди. Они — доказательство и иллюстрация его давящей силы и всесилия. Таков был замысел, он исполнен прекрасно. Но не могут быть люди только жертвами обстоятельств, под любым социальным прессом должен в человеке, если он человек, открыться ресурс человечности — сопротивления и стоицизма.

Автор чувствовал, что в самом замысле есть слабина — невольный налет публицистичности, если хотите, — отсюда прямые филиппики, которые так легко цитировать, в том числе и в адрес героев. «Но отчего они не кажутся живыми людьми, существующими в трех измерениях, а какими-то плоскими персонажами журнальной карикатуры?» — вопрошает он читателя о чете Нейлзов, и, боюсь, есть в этом сардоническом вопросе и доля неудовлетворения собой.

Да, своими героями он разжег в нас страсть неприятия Буллет-парка, но, кажется, он хотел чего-то большего — чтобы мы обливались над ними слезами. И тогда он написал другой роман, где появился герой, достойный наших слез. Но это уже роман не только о месте унижения человека, но и о самом человеке.

Попытка распятия вылилась в происшествие для местной хроники. «Буллет-парк», однако, роман о Голгофе. «Фальконер» — роман о воскресении человека, распинаемого цивилизацией.

...В соседней тюрьме, что зовут Стеной, полыхает бунт. И потому радиоприемники изъяты, все контакты прерваны. Но Фэррегут должен знать, что происходит там, за Стеной, он уже не может жить вне связи с миром. И тогда из слухового аппарата товарища по несчастью и пары проводков он сочиняет простенькое принимающее устройство. Не хватает лишь кристаллического диода. Брильянт! — осеняет его. Он начинает выпрашивать у соседа его драгоценность. Но как!

«Единственное, почему я продолжаю тебя умолять,— это моя вера в бессчетные богатства человеческой природы, — безошибочно обращается он не к своему сомневающемуся соседу, но к нам. — Мне нужен твой брильянт, чтобы спасти человечество».

Впрочем, ведь и в «Буллет-парке» было нечто похожее. Хэммер не просто сошел с ума. Стуком своего молотка он хотел «разбудить человечество».

Разбудить, спасти человечество — не в этом ли миссия литературы, покуда пребудет она сама и покуда есть человечество!

Под занавес не могу отказать себе в удовольствии свести на мгновение двух дорогих мне писателей —Чивера и Воннегута. "Folkoner" и "Jailbird". «Тюрьма Сокольничий» и «Тюремная птаха». В самих названиях двух романов мне слышится ближнее эхо или дальняя рифма.

Так что цитата из Воннегута будет не чужеродной:
«Скажите, сэр, от чего умрет человек, если его лишить радости и утешения, которые дает литература?

— Не от одного, так от другого, — сказал он. — Либо от окаменения сердца, либо от атрофии нервной системы».

Дж.Д.Сэлинджер родился 1 января 1919 года — ровно сто лет назад. Умер 27 января 2010 года — с того дня не прошло и десяти лет. В 1951 году вышел в свет его ошеломляющий роман «Над пропастью во ржи». Юный герой романа Холден Колфилд, как напишет критик «Нью-Йорк Таймс» в некрологе писателю, «стал самым известным прогульщиком после Гекльберри Финна». Сэлинджер – классиком. Он выразил голос целого поколения и создал героя на все времена.

Изданное им умещается в один том. Один роман, который станет культовым, сборное повествование о семье Глассов, о котором будут споры, конгениально ли оно роману, и «Девять рассказов». Последнюю оригинальную вещь писатель опубликовал в 1965 году. Дал последнее интервью в 1980. Молчания в его жизни будет больше, чем творения. Парадоксальным образом оно лишь умножало его славу.

«Над пропастью во ржи». В первой же строке писатель устами героя объявляет свои правила игры. К черту роман — биографические подробности, монументальный социальный антураж, старое доброе воспитание чувств – «вся эта давидкопперфилдовская муть»! Что взамен? Глубоководное погружение, словно в батискафе в Марианскую впадину, во внутренний мир 16-летнего подростка, который мог, по собственному признанию, ощущать себя и 13-летним, в его взбудораженное сознание и еще более тревожное подсознание.

Весь роман это путешествие в три дня с хвостиком между ночью с субботы на воскресенье и средой. Между школой, находиться в которой невмочь, и домом, куда до этой самой среды возвратиться никак нельзя, потому что раньше письмо директора, что его вытурили из школы за неуспеваемость, до родителей не дойдет. Анабасис полный самых невероятных происшествий, приключения смятенного духа, поиски себя.

Юный герой — абсолютный нигилист, ежесекундно на грани нервного срыва. Старуха Хейс, мать Салли, девочки, которой он позвонит, чтобы немедленно встретиться, чтобы разругаться вдрызг, чтобы тотчас пожалеть об этом, говорит, что он «необузданный» и что у него «нет цели в жизни». А еще он, по собственному признанию, «ужасный лгун — такого вы никогда в жизни не видели». И «часто валяет дурака. Ему тогда не так скучно». «У него нервы вообще ни к черту». «Без всякой причины — шел и ревел. Наверное, оттого, что мне было очень уж одиноко и грустно». Задира, каких мало. Правда, «дрался-то всего раза два в жизни и оба раза неудачно. Из меня драчун плохой. Я вообще пацифист, если уж говорить всю правду». У него «слабость: не может он бить человека по лицу».

Он спешит стереть похабную надпись, появившуюся на школьной стене, пока ее не увидел какой-нибудь малыш. Он даже воображает, как ловит на месте преступления мерзавца, который написал на стене эти слова, и бьет головой о каменную лестницу, и скорбит, что «ему не стереть всю похабщину со всех стен на свете».

В ночь, когда умер его младший рыжий брат Алли, он перебил все окна в гараже.

Окружающие бесконечно доводят его нелепостями и самодовольством. Но в какой-то момент он ловит себя на мысли, что всех их ему жаль — надоедливого соседа и даже преподавателя, который вынужден поставить ему неуд, после чего его выгонят из школы.

…А еще он слушается, когда девчонка говорит: «Не надо, перестань». Другие не слушаются. А он не может. Он «слушается, хотя потом жалеешь»…

В разное время его посещают неожиданные идеи: уйти в монастырь, например. Особенно его буйное воображение разыгрывается, когда он терпит фиаско. «Я представил, как м и л л и о н притворщиков явится на мои похороны». Собственные похороны — его любимый сюжет. «Притворщики» – то, что больше всего ненавидит в жизни.

«О, господи, Фиби, хоть ты меня не спрашивай!- говорю (отвечает маленькой сестренке, почему расстался с очередной школой)).- Все спрашивают, выдержать невозможно. Зачем, зачем … По тысяче причин! В такой гнусной школе я еще никогда не учился. Все напоказ. Все притворство. Или подлость. Такого скопления подлецов я в жизни не встречал… Поверь моему слову, такой вонючей школы я еще не встречал».

У него неизлечимая болезнь – аллергия на любую фальшь. А этот мир — мир взрослых – битком набит фальшью.

Главный благотворитель школы разбогател на похоронных бюро. В его честь назван корпус, в котором живет Холден. И теперь учащиеся должны кричать ему «Ура!» на стадионе и внимать его нравоучениям в церковной капелле, когда он соизволит приехать.

«Сначала рассказал пятьдесят анекдотов вот с такой бородищей, хотел показать, какой он молодчага. А потом стал рассказывать, как он в случае каких-нибудь затруднений или еще чего никогда не стесняется — станет на колени и помолится богу. И нам тоже советовал всегда молиться богу — беседовать с ним в любое время. «Вы,- говорит,- обращайтесь ко Христу просто как к приятелю. Я сам все время разговариваю с Христом по душам. Даже когда веду машину». Я чуть не сдох. Воображаю, как этот сукин сын переводит машину на первую скорость, а сам просит Христа послать ему побольше покойничков. Но тут во время его речи произошло самое замечательное»…

Не буду пересказывать своими словами, что самое замечательное произошло тут в самый пик выступления этого учителя жизни.

Или вот Холден пришел попрощаться к старому учителю.

«- А о чем с тобой говорил доктор Термер, мой мальчик? Я слыхал, что у вас был долгий разговор.

– Да, был. Поговорили. Я просидел у него в кабинете часа два, если не больше.

– Что же он тебе сказал?

– Ну… всякое. Что жизнь это честная игра. И что надо играть по правилам. Он хорошо говорил. То есть, ничего особенного он не сказал. Все насчет того же, что жизнь – это игра и всякое такое. Да вы сами знаете.

– Но жизнь д е й с т в и т е л ь н о игра, мой мальчик, и играть надо по правилам.

– Да, сэр. Я все это знаю.»

Колфилду тошно от учительского глубокомыслия, скорей бы покончить с разговором. Не тут-то было. Последняя реплика звучит уже про себя.

«Тоже сравнили! Хорошая игра! Попадешь в ту партию, где классные игроки,- тогда ладно, куда ни шло. А если попасть на д р у г у ю сторону, где одни мазилы, какая уж т у т игра? Ни черта похожего. Никакой игры не выйдет».

Холден частенько думает бейсбольными ассоциациями.

Старик Спенсер – не худший из учителей. И даже доброжелательный. «Видно было, что он действительно хотел мне помочь. По-настоящему. Но мы с ним тянули в разные стороны».

Моральная антитеза — образцового взрослого и трудного подростка — необязательно принимает столь наглядно карикатурную форму, как в случае с похоронных дел морализатором. Но это все та же антитеза. Все учителя одним миром мазаны.

Подростки и взрослые говорят на разных языках. Хуже того, они живут в разных мирах. Мир взрослых полон искусственных метафор и необъяснимых условностей. Они надуваются собственными прописями и нещадно врут, полагая все это бесценной педагогикой. «Не выношу я этого. Злость берет. Так злюсь, что с ума можно спятить».

«Когда же ты наконец станешь взрослым?» Этот сакраментальный вопрос преследует Холдена Колфилда на всем его пути.

Он совершенно невыносим в своей нетерпимости и столь же неотразим. Бдительные защитники оскорбленных родительских чувств насчитали в его устах 58 раз слово «ублюдок» и 237 раз «черт подери». Он выражается так, что книгу сразу стали запрещать в школах и библиотеках – прежде, чем включили в обязательное чтение.

(В повести «Симор: Вступление» Симор терпеливо объясняет брату — молодому писателю Бадди: «Когда… твой герой…Богом клянется, поминает имя божье всуе, так ведь это тоже что-то вроде наивного общения с Творцом, молитва, только в очень примитивной форме»).

Герой Сэлинджера точно ни на кого не похож, но все поколение тут же подхватило его словечки.

Писатель озвучил язык молодых. И дал им язык. Он выразил подростковое самоощущение так ярко, точно и сочно, что они сами и даже их педагоги в школе и все взрослое сообщество поверили, что это мировоззрение поколения.

Роман «Над пропастью во ржи» приняли подростки. Не в меньшей, а может быть, и большей степени его приняли взрослые, которым нравилось находить в герое себя в молодости, родственные черты и узнаваемые эпизоды и даже приписывать их себе задним числом.

Сэлинджер создал голос — подростка и поколения, внутреннего подполья, которое рвется наружу, возраста бунтарства и бунтарства в любом возрасте. Очень американский характер, в котором узнают себя все.

Это очень светлое чтение.

По-английски роман называется «The Catcher in the Rie» – «Ловец во ржи». Строка из Бернса, которую автор переиначил на свой лад. На бейсбольном поле функция одного из игроков называется «ловец». Под писательским взглядом бейсбольное поле преобразовалось в ржаное. Жизненное пространство — это поле ржи, по которому носятся дети, но поле обрывается пропастью, и нужен ловец, который поймает разбежавшегося ребенка. Холден Колфилд воображает, что он и есть тот самый ловец.

В русском названии романа «ловец» отсутствует. Придется дополнить пейзаж. Поле ржи над пропастью. Над полем грозовые тучи. Но и сквозь самые черные тучи просвечивает серебряная изнанка. Это серебро – детский свет человеческой души. Он превыше всего.

Холден Колфилд никогда не повзрослеет. Этим он и покорит всех — и подростков, и взрослых.

Все началось с «Рыбки-Баранки»

В 1947 году Сэлинджер принес рассказ «Рыбка-бананка» в журнал «Нью-Йоркер». Впервые он обратился в этот журнал еще до войны, но всякий раз получал отказы. Этот рассказ однако пришелся литературному редактору по нраву — своей интонацией, мелодикой. Год ушел на доработку, включая новое название. «Хорошо ловится рыбка-бананка» (A Perfect Day for Banana Fish) вышел в номере от 31 января 1948 года. И это стало началом сразу трех важнейших для автора историй.

Журнал предложил лестный контракт писателю — «с правом первой ночи». Отныне все, что выйдет из-под его пера, должно быть представлено сначала в «Нью-Йоркер». Отказа он уже не знал… Позже «Хорошо ловится рыбка-бананка» откроет сборник «Девять рассказов»… И с этого рассказа начнется семейство Глассов.

Первая нота, камертон будущего повествования – рассказ про старшего сына семейства Симора в решающий миг его жизни.

Но сначала на сцене появляется его жена.

«В гостинице жили девяносто семь ньюйоркцев, агентов по рекламе, и они так загрузили международный телефон, что молодой женщине из 507-го номера пришлось ждать полдня, почти до половины третьего, пока ее соединили. Но она не теряла времени зря. Она прочла статейку в женском журнальчике — карманный формат! – под заглавием «Секс – либо радость, либо — ад!». Она вымыла гребенки и щетку. Она вывела пятнышко с юбки от бежевого костюма. Она переставила пуговку на готовой блузке. Она выщипнула два волосика, выросшие на родинке. И когда телефонистка наконец позвонила, она, сидя на диванчике у окна, уже кончала покрывать лаком ногти на левой руке.»

Тем временем сам Симор лежит на песке, с головой завернувшись в полотенце, один на всем пляже. К жизни его возвращает маленькая девочка. Их беседа – чудо общения двух равновеликих человеческих существ, одному из которых за тридцать, а другой три с половиной. Прелестная чистота и искренность ребенка. Нежность, юмор, ласковый розыгрыш и никакой наигранности со стороны взрослого.

А потом они расстаются. Симор идет в свой номер.

«…Он посмотрел на молодую женщину, та спала на одной из кроватей»… достал из чемодана трофейный пистолет и… «пустил пулю в правый висок».

Сэлинджеровские рассказы — пронзительная и прозрачная проза. Волшебный язык полутонов, тончайших оттенков. Его письмо – созидание атмосферы из атомарных частиц, ткание облаков. Все на подтексте. Действие движет не фабула, интрига рождается из психологии.

Он создает картину из любого сора, предмета или набора предметов. Старое кимоно, которое вечно носит Бесси, с карманами набитыми всякой всячиной, выдает ее характер точнее полиграфа. Аптечка в ванной – проза из шампуней и пилюль – превращается в поэму про «вечных обитателей аптечного сада» — образ жизни семейства.

А то вспыхивающий, то безнадежно гаснущий огонек сигареты, который сопровождает фантастический – из огня да в полымя, от отвержения к любви – разговор Зуи и Бесси в ванной. Нервное движение сигаретного огонька – точная кардиограмма душевного состояния героев.

Семейство Глассов – родители Лес и Бесси и семеро их детей – сродни семейке Адамсов. Бесси – «некогда всем известная красавица, актриса кабаре, танцовщица, воздушная плясунья». Они с мужем — бывшие актеры эстрады. Что само по себе парадокс. Или контрапункт. В ушах все та же музыка, только жизнь не знает легкого жанра.

Дети: Симор, Бадди, Бу-Бу, Уолт, Уэйкер, Зуи и Фрэнни. Все выдающиеся и даже публичные создания. Не раз упоминается, что с ранних лет они были участниками радиопрограммы «Умный ребенок» – популярной викторины, в которой слушатели задают вопросы — самые разные про жизнь, а умные дети отвечают, да так, что взрослым слушателям нескучно — годами, пока продолжается это реалити-шоу. Так что вся Америка помнит их детские голоса.

Перед нами они предстают уже взрослые, и их мучит один вопрос, на который нет ответа: как им жить в этой жизни, которая не шоу, которое должно продолжаться?

Свое повествование Сэлинджер начал с конца. В первом же рассказе Симор пускает себе пулю в висок. Это кульминация семейной истории, точка, к которой будут сходиться все многоточия индивидуальных судеб. И это то, что Сэлинджеру ясно прежде всего — в мире пошлости жить невыносимо. Диагноз. Как бы светел, идеалистичен, одарен всеми талантами, даром любить ни был человек. То есть ровно наоборот. Чем более он светел, тем очевидней несовместимость.

Ни один из отпрысков семьи Гласс не чувствует себя нормально в этом мире. Может, старшая дочь Бу Бу — благополучная жена и мать из сабурбии — исключение? Вот только главная ее забота — поймать своего трехлетнего сына, который убегает из дома каждый раз, когда сталкивается с пошлостью. (Рассказ «В лодке» – “Down at the Dinghy”, 1949) ). Еще один осколок — сколок семейной истории. Неприятие, отторжение, протест, бегство от мира — в крови у Глассов.

Бадди писатель, и по всем приметам альтер эго автора. Он «писал… на очень разболтанной, чтобы не сказать, свихнувшейся, немецкой трофейной машинке» – автор в открытую наделяет его деталями и фактами из собственной биографии. Он даже затевает с ним очень интимную игру — дарит авторство рассказа «Хорошо ловится рыбка-бананка» и повести «Выше стропила, плотники». Куда уж больше!

И для вовсе уж бестолковых он роняет реплику, не лишенную кокетства.

«Стиль этого письма, как мне говорили, отмечен далеко не поверхностным сходством со стилем, или манерой письма, автора этих строк, и широкий читатель, несомненно, придет к опрометчивому заключению, что автор письма и я — одно и то же лицо. Да, он придет к такому заключению — и тут уж, боюсь, ничего не поделаешь. Но мы все же оставим этого Бадди Грасса в третьем лице».

Не оставляя ни малейших сомнений у читателя, что Бадди мало отличим от первого лица. Как, впрочем, и старший сын семейства Глассов – Симор.

О Симоре мы узнаем в первую очередь от Бадди. Он читает дневники старшего брата, размышляет о нем, восторгается, считает объектом для подражания.

Симор образец высочайших духовных исканий. И у него душа поэта. Он высказывается о природе творчества, о литературе и жизни — мыслями, которые явно выношены автором. В Симоре Сэлинджер рисует как бы себя идеализированного, доводя черты и логику судьбы до крайности.

На суперобложке первого издания «Фрэнни и Зуи» (1961) Сэлинджер приоткрыл завесу над своим замыслом.

«Обе истории — ранние, критические записи в повествовательной серии, которую я делаю о семье поселенцев в Нью-Йорке двадцатого века – Глассов. Это долгосрочный проект, явно амбициозный, и есть вполне реальная опасность, я полагаю, что рано или поздно я заболтаюсь, может быть, совсем утону в своих методах, оборотах и манерах. В целом, однако, я полон надежды. Мне нравится работать над историями Глассов, я ждал их большую часть своей жизни, и я думаю, что у меня довольно основательные — на уровне одержимости – планы закончить их с должным тщанием и всем доступным мне искусством».

Семья Глассов — это семь «я» автора.

Похоже, Сэлинджер думал написать по повести на брата (и сестру). Но столько не понадобилось. Семь ипостасей не равновелики. Про Уолта вообще оказалось достаточно одной строки — что его убили на второй мировой войне. Молодой, еще «зеленый» (как сказано про Уолта), ничего пока толком не опубликовавший Сэлинджер мог не вернуться с фронта. Он участвовал в высадке союзников в Нормандии и в боях в Арденнах — кровопролитнейших операциях. Так что такая опция судьбы была более, чем вероятна. К счастью, она его миновала. Но то, что потом — во времена Вьетнама, Ирака и Афганистана в медицине и психологии стало называться посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) он испытал в полной мере, несколько месяцев пролежал на госпитальной койке. Им он поделится с Симором.

Вот как Бадди описывает своих братьев и сестер. (А я в скобках добавлю чуток фактологии).

«…у меня есть четверо живых… младших братьев и сестер, полуеврейских, полуирландских кровей (редкий, надо признать, состав крови — точь в точь как у самого Сэлинджера) да еще, наверно, и с примесью каких-то черт, унаследованных от Минотавра (элегантный самострел, очевидная самоирония), – двое братьев, из которых старший, Уэйкер, – бывший странствующий картезианский проповедник и журналист, ныне ушедший в монастырь (уйти в монастырь временами мечтал еще Холден Колфилд, похоже на идею-фикс самого автора), и второй, Зуи, – актер по призванию и убеждениям, тоже человек страстно увлеченный, но ни к какой секте не принадлежащий… и две сестры, одна — подающая надежды молодая актриса, Фрэнни, а другая, Бу-Бу,- бойкая, хорошо устроенная мать семейства…»

…У Фрэнни «сердце — настоящий странноприимный дом, черт возьми». И «она ищет Бога, даже не зная, есть он или нет».

Ее преследует «странное чувство,… кажется, что я схожу с ума. А может быть, я уже свихнулась». Ей «все противно». Преподаватели, у которых репутация, что они поэты. Хотя «вовсе они не поэты. Просто люди, которые пишут стишки, а их печатают, но никакие они не п о э т ы». Она не узнает знакомых. «Ведь они и с виду все одинаковые, и одеваются одинаково, и разговаривают, и делают все одинаково». Ее бойфренд Лейн – «дутая пустышка». «Она посмотрела на Лейна, как на чужого, вернее, как на рекламу линолеума в вагоне метро».

«Господи, хоть бы встретить человека, которого можно у в а ж а т ь». Это ее мольба.

Она талантлива, ей предлагают главные роли, но ее отталкивает профессиональный эгоизм партнеров и фальшь любимого ремесла. «Я просто себя возненавидела».

Холден Колфилд частенько говорил, что ему тошно. Вот уж кому точно тошно, так это Фрэнни. Она в буквальном смысле не может ни есть, ни пить, ни жить.

«Фрэнни» и «Зуи» — повести-монологи. Что ни слово — крик души. Что ни монолог – экзистенциальный взрыв.

«- Бадди, Бадди, Бадди,- сказал он ,- Симор, Симор, Симор… (Это Зуи беседует с матерью).

– Мне так надоело слышать эти имена, что я готов горло себе перерезать.- Лицо у него было бледное, но почти совершенно спокойное. – Весь этот чертов дом провонял привидениями. Ну ладно, пусть меня преследует дух мертвеца, но я н е ж е л а ю, черт побери, чтобы за мной гонялся еще дух полумертвеца. Я молю Б о г а, чтобы Бадди наконец решился. Он повторяет все, что до него делал Симор, или старается повторить. Покончил бы он с собой, к черту — и дело с концом.

Миссис Гласс мигнула — всего разок, и Зуи тут же отвел глаза…

– Мы уроды, мы оба, Фрэнни и я,- заявил он, выпрямляясь.- Я двадцатипятилетний урод, а Фрэнни — двадцатилетний уродец, и виноваты эти два подонка.

– У Фрэнни это позже проявляется, чем у меня, но она тоже уродец, и ты об этом не забывай. Клянусь тебе, я мог бы прикончить их обоих и глазом бы не моргнул! Великие учителя. Великие освободители. Я даже не могу сесть и позавтракать с другим человеком и просто поддержать приличный разговор. Я начинаю так скучать или такое нести, что, если бы у этого сукиного сына была хоть крупица ума, он бы разбил стул об мою голову».

Между тем, Бесси и не собирается впадать в панику. Она ни на секунду не верит в братоубийственный пыл своего младшего сына.

Зуи бунтарь, иконоборец, но еще раньше богоискатель. Он клянет Бога, в которого уверовал страстно и навсегда.

«…подлинная д у х о в н о с т ь во всем его облике». Так автор представляет нам Зуи.

«Умники», в сердцах бросает Бесси сыну. «…Симор… сказал, что ум — это моя хроническая болезнь, моя деревянная нога…», пишет Бадди. И добавляет, обращаясь к Зуи: «мы ведь оба Эдди прихрамываем.» Поэт в другой стране веком раньше назвал это горем от ума.

У Зуи, как и у Фрэнни, горе от совести, от страсти к совершенству, чему очень поспособствовали два старших брата. И за что Зуи им в сердцах выставляет яростный счет. Вот только на одну доску с «другими» он никогда не станет.

Это родовая болезнь Глассов. У нее есть собственное имя, и это имя – конечно же – Холден Колфилд. Это его интонация звучит во всех монологах. Каждый из разновозрастных отпрысков Глассов носит в себе сэлинджеровского супергероя.

Сага семьи Глассов — идейное продолжение «Над пропастью во ржи». Тот шестнадцатилетний подросток никогда не повзрослеет, навсегда останется бунтарем. Но когда-то, и даже очень скоро, ему исполнится двадцать, как Фрэнни, и двадцать пять, как Зуи, и даже тридцать два, как Симору. Что тогда? Как нести свой крест в этой жизни? Теперь для писателя нет более важной задачи, чем найти ответ на этот вопрос. Отсюда все эти прямые монологи Симора и Бадди, монологи – диалоги Зуи и Бесси, Фрэнни и Зуи. И заключительное откровение Зуи, который в отсутствие старших братьев, взвалил на себя их учительскую, исповедническо — проповедническую миссию, за что он еще недавно готов был убить их обоих. И это откровение освобождает Фрэнни от ее муки.

Сагу семьи Глассов составили, так или иначе, шесть (семь) самостоятельных произведений. Строго говоря, это не совсем и сага. Сам автор никогда не представлял ее читателю целиком. «Хорошо ловится рыбка-бананка» и «В лодке» занимают свои отдельные места в каноническом томике «Девять рассказов» (1953). Под одной обложкой он объединил «Фрэнни» и «Зуи» (1961). И «Выше стропила, плотники» и «Симор: введение» (1963).

Эти вещи первоначально вышли между 1955 — 1959 годами. Кстати что это — маленькие повести? Большие рассказы? С жанрами у Сэлинджера все не так просто. Его единственный роман больше похож на повесть. Повести — большие рассказы. Ну а рассказы — точно совершенство. Сэлинджер — рассказчик, который вовсе не думает о жанре.

Особняком стоит «16 Хэпворта 1924 года». По форме и содержанию — это как бы письмо семилетнего Симора Гласса из летнего лагеря. Когда-то журнал «Нью-Йоркер» отвергал один рассказ молодого писателя за другим. Этот занял номер журнала от 9 июня 1965 года почти целиком – сейчас он классик. Что не спасло публикацию от провала. «16 Хэпворта 1924 года» автор никогда не переиздавал.

Если считать их фрагментами, появлялись эти шесть (семь) произведений не в логическом – хронологическом порядке, а в какой-то иной последовательности, как дети, которые рождаются сами — по божьей воле, но вне единого промысла. И очень непохожие друг на друга.

«Выше стропила, плотники», как и оба рассказа, это то, к чему он нас приучил – завораживающее магическое письмо… Иная палитра средств в трех других вещах. Там много прямого философствования и публицистики, умозрения. Впрочем, портрет Бесси в «Зуи» явно писан тем же волшебным способом. Он возникает как бы сам собой в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время – сквозь переругивание, взаимное ворчание через занавеску в ванной – прекрасный, сложный и нежный портрет матери.

Семейная сага, убедила не всех собратьев по перу.

«Сэлинджер любит Глассов больше, чем Бог любит их. Он любит слишком уж исключительно. Их изобретение стало убежищем для него. Он любит их в ущерб художественной точности» – напишет Джон Апдайк, искрений адепт Сэлинджера.

Писатель предвосхищал подобные упреки. «Симор: Введение» начинается с признания: «Те, о ком я пишу, постоянно живут во мне, и этим своим присутствием непрестанно доказывают, что все, написанное о них до сих пор, звучит фальшиво. А звучит оно фальшиво оттого, что я думаю о них с неугасимой любовью (вот и эта фраза кажется мне фальшивой), но не всегда пишу достаточно умело, и это мое неумение часто мешает точно и выразительно дать характеристику действующих лиц, и оттого их образы тускнеют и тонут в моей любви к ним, а любовь эта настолько сильней моего таланта, что она как бы становится на защиту моих героев от моих неумелых стараний».

Или такая нарочитая автохарактеристика.

«Само письмо было полно повторов, поучений, снисходительных увещеваний, буквально до бесконечности растянуто, многословно, наставительно, непоследовательно — и к тому же перенасыщено братской любовью». Это об одном письме Бадди Зуи. Впрочем, уже говорилось, что Бадди трудно отличить от самого автора.

Назидательная литература — далеко не комплимент. Сочинительство инструкций к бытию — невыносимая поза. Литература — живопись, а не пропись. При том, что она всегда несет в себе уроки, впрочем, тем более успешные, чем более они скрыты. Тем не менее и прямая проповедь — не запрещенный прием.

Иногда писатель просто не может по-иному. Обычно это бывает с его главной мукой. Мысль-страдание, он ищет ее разрешения, и она ему является как спасительное откровение. Так ему представляется. Тут уж он высказывается напрямую. Конечно, можно сказать, что это поражение самого художественного метода, образной природы осмысления жизни, присущей литературе. Но это то поражение писателя, которое он не отличает от победы. Впрочем, кажется, и тут Сэлинджер все понимает. «…Но одно я знаю точно.- говорит Зуи Фрэнни после множества наставлений.- Я не имею никакого права вещать, как какой-то чертов я с н о в и д е ц, а я именно так и делал».

Ставить на одну доску сагу о Глассах и роман о Холдене Колфилде – обреченная затея. Потому что нельзя сделать одно и то же открытие дважды. Потому что ответы всегда менее интересны, чем вопросы. Потому что юмор выше пафоса, и художник убедительней философа.

Потому что Сэлинджер носил в себе Холдена Колфилда раньше, чем ощутил в себе писателя – собственным опытом Сопротивления с детства. По семейному предназначению ему полагалось совсем иная жизненная роль. Его отец — правоверный иудей и успешный торговец ветчиной и прочими копченостями (еще одно необычное сочетание) готовил наследника своего бизнеса. Он даже вывозил сына стажироваться на венские скотобойни…

Ну и, наконец, потому что детство его любимая стихия. «Некоторые мои лучшие друзья — дети. На самом деле, все мои лучшие друзья дети», как-то скажет Сэлинджер. «Величайший ум, навсегда оставшийся в начальной школе», заметит о нем Норман Мейлер.

Изданный тиражом в сто двадцать миллионов экземпляров по всему миру «Над пропастью во ржи» – шедевр каких мало. Когда писатель лукаво прищуривается, чтобы увидеть мир глазами подростка, он наводит зрение читателей на резкость: мы снова ясно различаем добро и зло, черное и белое. А нам так хочется ясности. В душе мы готовы себя безоговорочно ассоциировать с детьми и подростками. Недаром самыми популярными произведениями являются книги о детях и подростках. Тот же «Гекльберри Финн» и конечно «Том Сойер» Марка Твена, «Убить пересмешника» Харпер Ли, ограничимся американской литературой. Холден Колфилд – из той же школы, даром что он бежит из всех своих школ.

С этим невозможно конкурировать — даже самому автору.

У Сэлинджера было три жены, из чего следует, что по крайней мере два брака были несчастными. На самом деле сердечных союзов было больше, и все они были оглушительно несчастны.

Первой его любовью была Уна О’Нил, дочь знаменитого драматурга, лауреата Нобелевской премии Юджина О’Нила. Ему было 22, ей 16. У него было все впереди. Но сначала впереди была война. Разразился Перл-Харбор. Весной 1942 года его призвали в армию. Он писал ей длинные страстные письма, но в какой-то момент ответный ручей иссяк. И он узнал, что у него соперник, с которым он не может сравниться ни по одному параметру. Она стала женой Чарли Чаплина.

До конца жизни его будут мучить воображаемые картины их семейной жизни, недаром он рисовал (словами) злые карикатуры на чужую идиллию. Впрочем, забегая вперед, можно сказать, что ревность к великому сопернику оставалась скорей литературной и от этого еще более страстной и нестерпимой.

Первой его женой стала немка из 1946 года. (После капитуляции Германии он подписал контракт о продлении службы на шесть месяцев в соответствии с так называемой программой «денацификации»). 26-летний сержант Сэлинджер познакомился с Сильвией Велтер в военном госпитале в Вейссенбурге, где лечился от того самого ПТСР. Чтобы жениться на девушке из антимира, пришлось подделать документы, выдать ее за француженку (у нее была французская кровь). Он добился своего, привез ее в Нью-Йорк — вместе со шлейфом проклятого времени и места, из которого он ее вывез. Восемь месяцев спустя наступило резкое расставание.

Роман с Джин Миллер был, наверное, самым образцовым сэлинджеровским романом. Абсолютно платоническим. В Дайтона-Бич, во Флориде он встретил юное создание, сразившее его своей живостью и непосредственностью наповал. Ему было 30, ей 14. Они не расставались целыми днями, гуляя по кромке океана и разговаривая, разговаривая. Все ему было интересно, что исходило от этого существа. Однажды он даже скажет ее матери: «Я точно женюсь на вашей дочери». Какого рода фантазия это была — Бог весть. Но та девочка послужит прототипом для героини рассказа «Дорогой Эсме с любовью — и всякой мерзостью». «Медовый месяц» на флоридском пляже подошел к концу, но конец не наступил. Пять лет после этого они переписывались, к ужасу мамы, которая выкидывала письма необычного поклонника, когда могла их перехватить. Идеальный роман — очевидное притяжение друг к другу (именно в этих терминах – friends, buddies – Сэлинджер их и описывает) на расстоянии, по переписке закончился в один день. 20-летней Джин захотелось большего, и она это получила. И это был конец.

В феврале 1955 года в возрасте 36 лет он женился на Клэр Дуглас. Она была студенткой Рэдклифа и по его настоянию оставила колледж — за четыре месяца до выпуска. Далеко не единственная жертва с ее стороны.

А завязалось все пятью годами раньше, когда 31-летний Сэлинджер встретил на вечеринке 16-летнюю незнакомку. Узнав ее адрес у знакомых, он… ну само собой разумеется, написал ей письмо. Взаимная переписка, общение по телефону, свидания, впрочем, нечастые. Я чуть было не написал: дело кончилось тем, что Клэр вышла замуж. Но нет, кончилось не этим. Сэлинджер захотел, чтобы она ушла от мужа, и Клэр не устояла. Свадебный подарок она получила царский. Сэлинджер подарил ей повесть «Фрэнни», у героини которой читаются черты сходства с Клэр. У них родятся двое детей с разницей в пять лет — дочь Маргарет и сын Мэтью. Они прожили вместе десять лет. Больше она не смогла.

В 1972 году в жизни Сэлинджера появилась Джойс Мейнард. Ему было 53 года, ей 18, и она была литературной звездочкой. В «Нью-Йорк Таймс» вышла ее статья с многообещающим заголовком «Восемнадцатилетняя окидывает своим взглядом жизнь». Сэлинджер немедленно написал ей письмо с серьезнешими предупреждениями о том, чем чревата слава. Она ответила. 25 писем спустя она переехала к нему в Корниш. «Получить письмо от Дж. Д. Сэлинджера было все равно что получить письмо от Холдена Колфилда, только адресованное мне. Холден Колфилд, говорящий мне, как я восхитительна, совершенна, достойна любви и великолепна. Это был сильный наркотик. Это был единственный наркотик, который я принимала в колледже» – напишет она позже.

Письма явно были лучшая часть их совместной жизни, которая продолжалась девять месяцев и закончилась резким разрывом. В 1998 году выйдут в свет ее воспоминания «Дома в мире» (At Home in the World), которые осудят все читатели Сэлинджера, и выставит на аукцион его письма ей. За 156500 долларов их купит один из почитателей и вернет автору.

Третьей и последней его женой станет Коллин О’Нил, 33-летняя медсестра. Это случится, по-видимому, в 1988 году.

Личная жизнь писателя манит читателей. У Бадди есть явно выношенный автором пассаж на тему о том, что публике подавай все про болезни писателя – желательно неизлечимые, про его пороки – но чтобы они были за всякой гранью. Безусловная сенсационность интимной жизни Сэлинджера заключается в ее абсолютной литературности.

Он был бесконечно влюблен в некую идеальную Она — совершенно литературный сюжет, которого ему хватило на целую жизнь.

И Она ему явилась — это была Уна. Поздние обиды и разочарования ничего не меняли. Он мог признаться приятелю: «Маленькая Уна безнадежно влюблена в маленькую Уну», но это было скорей невольное признание собственного поражения. Что, впрочем, тоже неважно. Потому что он был влюблен не в маленькую Уну, а в идеальную Она. Потом в разных возрастах, в том числе весьма солидном, если это слово может ему подойти, Уна – Она являлась ему в новых переизданиях под разными именами. Всегда 16 лет, даже если иногда 14 или 18. Сама юность, отзывчивость и чистота. На самом деле это был образ, созданный и отпечатанный в его воображении. Любовь и роман – слова-синонимы. У Сэлинджера, похоже, это было буквально так. Любовь по переписке — литературный жанр. Устоять перед магией его писем было невозможно. Коллин О’Нил ведь тоже ушла от суженого, чтобы быть с Сэлинджером, который был на сорок лет ее старше.

Слово было его средством обольщения. И очень возможно – целью.

Его любовные романы были скорей романами, чем любовью, род литературной фантазии, транслируемой в жизнь.

Он мог писать разным адресатам сразу не потому что он был Синяя Борода. В своих любовных интригах он был прежде всего писатель. Не Эрос, но Орфей. Он был влюблен в свой идеал, награждая всех своих избранниц его чертами. Когда рано или поздно роман из литературы переходил в жизнь, он кончался. Резко, для другой стороны немотивированно.

С Силвией Велтер случилось самое худшее. С ней он не мог писать. Когда он это понял, на утро она нашла на столе авиабилет назад в Германию. Нечто подобное описывает и Джойс Мейнард — деньги на обратный билет он буквально всучил ей в руки. Прочь из его жизни! Немедленно!

Обрести Идеал было, естественно, невозможно, но по какой-то изысканной случайности, фамилия его последней жены, с которой он прожил тихо до самой смерти, оказалась та же, что и Уны – О’Нил.

Все-таки гениальный персонаж – Холден Колфилд:

«…брат. Он живет в Голливуде. Раньше… он был настоящим писателем… А теперь… совсем скурвился. Если я что ненавижу, так это кино.»

Пара обрывистых фраз, и все, что автор думает о Голливуде, кино, литературе, как на ладони.

Бадди (и самому писателю, чьим прямым голосом он служит) на то же самое требуется куда больше слов. Из письма Бадди брату Зуи:

«Ты прирожденный актер, это ясно… Но где ты будешь играть? Ты об этом задумывался? В кино? Тогда я смертельно боюсь, что, если ты хотя бы немножко потолстеешь, то тебя, как любого другого молодого актера, принесут в жертву ради создания надежного голливудского типа, сплавленного из призового боксера и мистика, гангстера и заброшенного ребенка, ковбоя и Человеческой Совести и прочее, и прочее… Принесет ли тебе удовлетворение эта расхожая популярная дешевка? Или ты будешь мечтать о чем-то чуть более космическом, zum Beispiel (к примеру), сыграть Пьера или Андрея в цветном боевике по «Войне и миру», где батальные сцены сняты с потрясающим размахом, а все психологические тонкости выброшены на том основании, что все они чересчур литературны и нефотогеничны… и все исполнители главных мужских ролей поигрывают желваками, чтобы показать, что их обуревают разнообразные эмоции… А если ты будешь играть в театре, останутся ли у тебя иллюзии т а м? Видел ты хоть одну по-настоящему прекрасную постановку — ну, хоть «Вишневого сада»? И не говори, что видел. Никто не видел. Ты мог видеть «вдохновенные» постановки, «умелые» постановки, но ни одной по-настоящему прекрасной. Ни одной достойной чеховского таланта, где все актеры до одного играли бы Чехова — со всеми тончайшими оттенками, со всеми прихотями…»

Цитата великовата, но эталонные ориентиры и русские ассоциации Сэлинджера, не говоря уже об этажах его сарказма, стоят места.

Молодой, сделавший первые шаги к признанию писатель с интересом поглядывал в сторону Голливуда. Продать права на что-то уже написанное и разом решить кучу материальных проблем! Мечты сбываются. В 1948 году сам Сэмюел Голдвин проявил интерес к одному из его рассказов. В итоге — полное разочарование. Продюсеры поменяли название, режиссер превратил психологию в мелодраму. Автор не узнал свое детище. С этого момента, кто бы ни обращался к нему с идеями экранизации, ответом было бескомпромиссное «нет». Брижит Бардо очень нравилась «Рыбка-бананка». Брижит Бардо нравилась Сэлинджеру. «Она умна, талантлива, потерянная enfante, и у меня соблазн уступить ей pour le sport,» – написал он своему редактору в «Нью-Йоркере». Но нет, он больше не играет в эти игры. За экранизацию «Над пропастью во ржи» развернулась битва титанов. Билли Уайлдер, Харвей Вайнштейн (чье имя сейчас нельзя произносить вслух, как имя Исламского Государства, не расписавшись кровью, что это преступная организация), Стивен Спилберг… Все получили отказ.

Его требовательность не знала границ.

При издании «Девяти рассказов» он потребовал, чтобы на суперобложке не было никаких рисунков — никаких подсказок читателям, образы героев должны возникать в их сознании исключительно из чтения. Собственная фотография на обложке «Над пропастью во ржи» показалась ему излишней, при переизданиях он потребовал ее убрать. Тучи писем от поклонников он наказал попросту сжигать.

Он воевал в судах с британским критиком, который хотел написать его биографию, основываясь на его письмах и высказываниях. С шведским писателем, который сотворил сиквел к его знаменитому роману (действие происходит шестьдесят лет спустя, герою 76 и он сбежал из дома для престарелых). С иранским режиссером, который сделал фильм по мотивам «Фрэнни» и «Зуи»…

Но прежде всего его абсолютная требовательность была обращена к себе. Он отказывался не только от кино, но и от публикаций, безжалостно отвергая, например, все попытки поместить его ранние рассказы в антологии. Ничего за пределами его строго выверенного наследства. То, что не вошло, не выйдет.

Это можно назвать Формулой Фрэнни.

«- Одно я только знаю,- сказала Фрэнни.- Если ты поэт, ты создаешь красоту».

Или Зуи.

«Единственная цель артиста — достижение совершенства в чем-то и т а к, к а к о н э т о п о н и м а е т, а не по чьей-то указке».

Ничто меньшее его не устраивало. Это редкое испытание — совершенством.

В 1953 году Сэлинджер переехал из Нью-Йорка в тихое местечко Корниш в штате Нью-Гэмпшир. Если бы в Нью-Йорке был только «Нью-Йоркер» и больше ничего, он бы, может, остался. Но он ищет свой эрмитаж. Ему нужно убежище, где он будет творить, не отвлекаясь на шум и гам повседневности.

Об одинокой хижине мечтал еще Холден Колфилд.

«Хижина будет стоять на опушке леса — только не в самой чаще, я люблю, чтобы солнце светило на меня во все лопатки. Готовить еду я буду сам, а позже, когда мне захочется жениться, я, может быть, встречу какую-нибудь красивую, глухонемую девушку, и мы поженимся. Она будет жить со мной в хижине, а если захочет что-нибудь сказать — пусть тоже пишет на бумажке».

В Корнише он проживет пятьдесят с лишним лет — до самой смерти, как будет сказано, «от естественных причин» в возрасте 91 года. Здесь родится и, если умрет, то от старости, его легенда.

Публикация и паблисити — слова одного корня. Этот писатель, похоже, тратил больше сил и времени, чтобы спрятаться от мира, чем другие, чтобы стать известными. Что это — эксцентрика? Подражание Богу, который, как давно замечено, не торопится являться миру? Поиск тишины, чтобы расслышать собственный голос?

Костер публичного интереса к отшельнику только разгорался. Корниш обложили засады из репортеров и фотокоров самых разных изданий. Восьмой год его уединения журнал «Тайм» отметил своеобразно, поместив портрет затворника на обложку. Выше паблисити в Америке не бывает.

Тем временем приют писателя все больше превращался в скит.

Сначала Сэлинджер еще показывался на людях, поддерживал отношения по соседству, встречался со студентами местного колледжа. Постепенно контакты редуцировались. Чужим не стало пути в дом. Своим — в его святая святых, рабочий кабинет — в «бункер», как в семье называли это отдельно стоящее помещение.

В 2000 году дочь (Сэлинджеру был 81 год) Маргарет выпустила книгу об отце «Ловец мечты: Мемуары». Очень не лестные мемуары.

Она описывает свои и матери страдания, которые приносил им отец. Категоричностью своих исканий, граничащей с диктатурой. Его интриговал мистицизм — христианский, буддистский, суфийский, Веданта, йога, Лао Цзы, вплоть до сайентологии. В мемуарах дочери есть немало анекдотов о том, как он попеременно принимал разные заповеди, которым обязана была следовать и жена… Но больше всего своей отчужденностью. В его мир им пути не было. Его настоящей семьей, сетует Маргарет, было семейство Глассов. «В отличие от меня,- пишет она,- его десятилетние герои, мои выдуманные сородичи, были совершенны, безупречны, отражения того, что нравится моему отцу».

Маргарет ответил младший брат Мэтью – словами: «готические сказки нашего предполагаемого детства» и «смятенный разум». «Не стану утверждать, что она сознательно присочиняет, – написал он. – Я только хочу сказать, что я вырос в совершенно другом доме с совершенно другой парой родителей, совсем не так, как описывает сестра».

Одной вещи сын Сэлинджера точно не опровергает — святость «бункера». Трогать отца во время работы — было лсамым большим преступлением. Что он делал?

Напомню, что рассказ «16 Хэпворта 1924 года» вышел летом 1965 года. Первая работа писателя за шесть лет и, увы, последняя. Больше из-под его пера ничто не выйдет.

На суперобложке «Фрэнни и Зуи» он заявляет: «Я придерживаюсь того подрывного мнения, что писательское чувство анонимности — безвестности это вторая по ценности собственность, данная ему взаймы в его рабочие годы».

В редком интервью 1974 года с «Нью-Йорк Таймс» Сэлинджер утверждает, что он продолжает писать каждый день и что он просто отвергает публикацию, как «ужасное вторжение в его личное пространство». «Есть замечательное умиротворение в не публикации… Мне нравится писать. Я люблю писать. Но я пишу только для себя и для своего удовольствия».

Что?

Сам писатель ответил на этот вопрос лишь однажды. “Просто художественное произведение… Вот и все”.

Рядили — гадали, не печатается ли он тайным образом, под псевдонимом? Литературные ищейки шли по следу мало-мальски интригующих публикаций, чтобы каждый раз убедиться: нет, это не он.

Не иначе, как он пишет в стол!? Гадания о том, что он пишет, постепенно перешли во вдохновенную дискуссию о том, что он оставил в наследство?

Журнал «Тайм» в том самом номере авторитетно сообщил, что история семьи Глассов «далека от завершения… Сэлинджер намеревается написать трилогию Глассов».

Джойс Мейнард свидетельствует, что видела кипы заготовок про Глассов. Она уверена, что по крайней мере два романа остались в сейфе, хотя своими глазами она их не видела. «Я не видела манускриптов…- пишет она. – Но в те месяцы, что я жила с Сэлинджером, каждое утро он скрывался в комнату, где работал и часами его не было видно. Я знаю, что он сидел за машинкой, и я знаю, что он писал…»

Фильм-байопик «За пропастью во ржи» (Rebel in the rye – 2017 ), построенный на жизненной истории Сэлинджера, не оставляет сомнений, что он продолжал писать еще долго после выхода в свет своего последнего творения. А документальный фильм «Сэлинджер» (2013) и одноименная книга со ссылкой на два «независимых и не связанных друг с другом источника» называют то, что, дескать, осталось в трасте. Пять новых историй о Глассах. Роман, погруженный во вторую мировую войну и основанный на событиях его первого брака. И даже некие истории семьи Колфилдов.

Кто-то утверждал, что десять законченных романов Сэлинджера ждут своего часа. Сосед по Корнишу приводил якобы сказанные ему слова писателя, что у него осталось 15 романов.

Дочь Маргарет в своих мемуарах «Ловец мечты» рассказывает, как отец однажды показал ей свой «бункер», и описывает систему разметки, которую он составил для своих рукописей: «Красный маркер означал, если я умру раньше, чем закончу свою работу, публиковать «как оно есть», синий означал публиковать после редактуры и т.д.»

Авторы фильма «Сэлинджер» знают, что писатель оставил инструкции, что, как и когда публиковать. По их данным, это должно случиться на протяжении 2015 — 2020 г.г. До 1 января 2021 года они не потеряют своей веры.

Возможно они правы, даже если эта дата пройдет незамеченной, и придется признать, что они выдают желаемое за действительное. Писатель писал. У него была абсолютная цель – красота и совершенство. По-видимому, он не считал, что достигает планки.

Джером Дэвид Сэлинджер был настоящий писатель — по самым крайним критериям его и нашего любимого героя. Экстремал в творчестве и в быту. В свои последние пятьдесят лет он день за днем ставил на себе редкий эксперимент по преображению материи в дух и жизни в литературу. Даже если от этих пятидесяти лет до нас ничего не дойдет, мы не в накладе. С нами точно останется Холден Колфилд. И Формула Фрэнни.

Январь 2019 г.

"Вот Книга, Ее Написал Исполин". Самый автобиографический писатель Америки

Чтобы понять масштаб и место писателя, достаточно ответить на два вопроса. В каком ряду он обретается. И как выдается из этого ряда.

Появившийся в октябре 1929 года ни на кого и ни на что не похожий роман 29-летнего Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, ангел» сразу поставил его предельно высоко. Шервуд Андерсон, Скотт Фицджеральд, Теодор Драйзер, Синклер Льюис, Джон Дос Пассос, молодой Фолкнер, молодой Хемингуэй, молодой Стейнбек... Критика занесла его в первую гильдию американской литературы.

Как коллеги относились к этому имени?

Высшую оценку выдал Томасу Вулфу Синклер Льюис. Первый американский нобелевский лауреат по литературе (1930 год) включил его в свою нобелевскую речь.

Речь называлась «Страх американцев перед литературой». Ключевая фраза звучит так: «Большинство из нас, не только читатели, но и писатели боятся любой литературы, кроме той, которая превозносит всё американское, в равной степени недостатки и достоинства». Досталось очень известным именам. В противовес он привел примеры того, какой должна быть истинная литература, особо выделив Томаса Вулфа. Года не прошло, как это имя появилось на небосклоне.

«У нас есть... Томас Вулф, младенец лет, наверно, тридцати или того меньше, чей единственный роман «Взгляни на дом свой, ангел» стоит рядом с лучшими произведениями нашей литературы и полон раблезианской радости жизни... - сказал Синклер Льюис. «У него есть шанс стать величайшим американским писателем… На самом деле я не вижу причин, почему он не должен стать одним из величайших мировых писателей».

А вот Эрнест Хемингуэй назвал стиль Томаса Вулфа «раздутым Ли'л Абнером американской беллетристики». Ли'л Абнер — комикс, популярный несколько десятилетий. Что только подчеркивает сарказм.

«Это был возможно самый великий талант поколения, который устремлялся выше, чем любой другой писатель»,- сказал о Томаса Вулфе Уильям Фолкнер. При этом он однажды сравнил его романы «со слоном, который пытается танцевать кан-кан».

Слон — крупная фигура. Но кан-кан?

Его боготворил Джек Керуак. Его чтит Филип Рот. Это уже следующие поколения. Свое отношение к Томасу Вулфу Рэй Брэдбери выразил не в рецензии, а в рассказе.

Герой фантастического рассказа «О скитаньях вечных и о Земле» должен с помощью машины времени доставить в будущее того единственного писателя, эпический талант которого способен отобразить новейшую историю человечества, передать величие Времени и Пространства. Автор подбирает своему герою такого писателя. Это Томас Вулф.

В короткой и страстной речи герой объясняет свой выбор.

«— Смотрите, — сказал он наконец, — вот книга, её написал исполин, который родился в Эшвилле, штат Северная Каролина, в 1900 году. Он давно уже обратился в прах, а когда-то написал четыре огромных романа. Он был как ураган. Он вздымал горы и вбирал в себя вихри. 15 сентября 1938 года он умер в Балтиморе, в больнице Джонса Хопкинса, от древней страшной болезни — пневмонии, после чего остался чемодан, набитый рукописями, и все написаны карандашом».

Монолог о Томасе Вулфе фактически произносит сам Рэй Брэдбери. Фантастическое преклонение! А больше никакой фантастики.

И все необходимое названо. Между датами рождения и смерти очень короткий отрезок в неполные 38 лет. Стиль, способ и характер его письма переданы точно.

Можно добавить разве что жизненные подробности. Господь даровал Тому родителей, являвших собой единство противоположностей и войну миров двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Артистичный буйный отец, ваявший надгробных ангелов в промежутки между запоями. И мать — сама трезвость, собирательница земельных участков, мелкий риэлтор. Попробуй поделить такую пару… Эта же дилемма стоит перед Юджином Гантом - юным главным героем романа «Взгляни на дом свой, ангел».

Том (и Юджин) младший в семье. Первым его кругом были семь очень разных братьев и сестер. Но я снова делаю недопустимую вещь - пересказываю роман.

Становление юноши, постигающего себя, мир и литературу. Ранние способности, частная школа, университет Северной Каролины в 16 лет. Яростные попытки вырваться из утробы семьи, доказать собственную суверенность. Опять же это пунктир «Взгляни на дом свой, ангел».

А дальше Гарвард, учеба драматургии, Нью-Йорк и его планетарная городская жизнь, поездки в Европу. Это уже второй роман «О времени и о реке». Уже не юноша, бредящий литературой, а писатель. Что только подчеркивает единство и продолжение героя.

Эти два романа были изданы при его жизни. Еще два «Паутина и скала» и «Домой возврата нет» вышли посмертно. Плюс малая проза, собранная в двух книгах «От смерти до утра» и «Там, за холмами». На письмо Томасу Вулфу было отпущено десять лет.

Чтобы обучаться в университете, герой «Ангела» подписывает отказ от прав на наследство. Ровно то, что сделал Томас Вулф. Считавшая каждый цент мать согласилась послать сына в Гарвард на год. Он проучился три года, подписав бумагу об отказе от своей доли наследства в обмен на содержание в университете.

Его называют самым автобиографическим писателем Америки. Всю свою жизнь, все ее события и переживания он подарил своим героям. Автобиографии обычно хватает писателю на одну повесть. У Томаса Вулфа это все его творчество.

Что само по себе не объясняет ничего. Объяснение можно найти в романе «Взгляни на дом свой, ангел».

Автор пишет о «таинственной гипнотической власти, которой обладал над Юджином язык». Заметим, не Юджин овладел языком — это ученическая характеристика, пятерка по сочинению на экзамене в лучшем случае. А язык обладал над Юджином властью, притом гипнотической. Юджин, напомним, это сам Томас Вулф, юноша, будущий писатель. Когда язык овладеет Юджином в совершенстве, он станет писателем.

Из Гарварда Вулф пишет матери: «Теперь меня может остановить лишь безумие, болезнь либо смерть…» О том, что он писатель, знает он один. Но он пишет с пафосом: «... жизнь это единственное, что имеет значение. Жизнь свирепая, жестокая, добрая, благородная, страстная, великодушная, тупая, уродливая, красивая, мучительная, радостная — все это есть в ней, и еще много другого, и все это я хочу узнать… Я готов пойти на край света, чтобы постичь ее, чтобы обрести ее. Я буду знать свою страну, как собственную ладонь, и все, что узнаю, перенесу на бумагу так, чтобы в этом была правда и красота».

Все писатели пишут из себя. Вулф пишет себя. Вот первая особенность этого писателя. Он субъект и объект своего творчества. Субъект наблюдает объект, словно ученый сквозь микроскоп или телескоп, каждое мгновение без перерыва. Он знает все его переживания, падения и взлеты, измеряемые только максимализмом надежд и идеализмом мечты. На автобиографическую канву, как на суровую нитку, нанизывается социальный опыт, бремя страстей человеческих. Все это он судит поэзией, «выше которой не могло быть ничего», культурой. Факты и события переплавляются в лирику и эпос — в плоды писательского познания.

Проза Томаса Вулфа буйная, яркая, сочная, дерзкая, избыточная. От первой до последней буквы импрессионистическая, предельно экспрессивная, в высшей степени поэтическая. И это второе — магическое - свойство этого автора.

В действительности оно самое первое. Ибо искусство превращения фактов в эпос больше, чем искусство, это магия, которой владеют только творцы. Или магия владеет ими. Писатель — инструмент познания окружающей действительности. Он пропускает ее через себя. Что получится, Бог весть. Магическая сила ведет творца за собой, диктует ему. Он служит голосом этой магии.

Задачу писателя Томас Вулф вместе с героем своего романа определяет так: «познать всю боль, все заблуждения, всю потерянность, через которую проходит каждый человек земли», а цель видел в том, чтобы читатель ощущал «весь простор и всю неукротимость Американского континента». Он не мелочится.

«Я должен увидеть вещь тысячу раз, прежде чем я увижу ее однажды»,- говорит он вместе с героем другого романа «Домой возврата нет». Писателю нужны ракурсы. То, что добавляет резкости, оригинальности и глубины. В Европу он едет из потребности в странствиях и чтобы заново увидеть и прочувствовать Америку. Чтобы понять себя, тоже нужна дистанция, перспектива.

Прав Рей Брэдбери: у Томаса Вулфа космический взгляд. Родную травинку он видит из космоса. Горный пейзаж Северной Каролины легко переходит у него во «фракийский луг, на котором возлежала царица Елена, и её прекрасное тело было обрызгано солнцем».

Такая оптика. Все, что он видит, он словно пропускает сквозь фильтры времени и цивилизации - через двухтысячелетние христианские истины, через великие мифы Древней Греции и Рима, и Шиву и Будду и раннюю мудрость тысячи двухсот египетских богов. «Каждый момент — плод сорока тысяч лет… и каждый момент — окно во всеобщее время».

Автобиография — это связка ключей в окружающую жизнь. Окружающая жизнь — это крошечный микрокосм Аламаунт — Эшвилл. И вся Америка. И вся историческая топография мира. Такой масштаб.

В жизни Томаса Вулфа было два человека — самых близких, с которыми он однако рвал отношения. И два конфликта, которые омрачали его мироощущение, оба принципиальные и неразрешимые.

Жители Эшвилла в штыки приняли «Взгляни на дом свой, ангел». В двухстах героях романа они узнали себя. Близкие и родные качали головами. Нет, чтобы гордиться своим земляком, книгу официально изъяли из городской библиотеки. В его адрес посыпались проклятья и даже угрозы. Это был первый конфликт.

Можно подумать, что писатель вытащил все скелеты из всех шкафов и свалил на городской площади. Ничего подобного. Мельком проходит в повествовании герой, который подделывал небольшие чеки и сел на полтора месяца — вот и все описанные преступления. Откуда в маленьком городке большие чеки?

Обыкновенные люди, реальные страсти, неподдельные мотивы — с голографической точностью и лазерным проникновением во внутренний мир... Автор действительно знал этих людей как себя. Это был его дом. Тем более непростительно - незаметных героев провинциальной американской сцены он вывел на вселенские подмостки. Вот только быть прототипами мирового театра крайне неуютно… Клеветник! Предатель! Никто не хочет быть героем человеческой комедии.

Землякам невдомек, что он их возвысил. Если бы из-под писательского пера выпорхнули ангелочки, все были бы счастливы. Но тогда это точно не было бы литературой. Реклама, сказка, соцреализм — что угодно, но только не литература.

Семь лет после выхода «Ангела» в свет вплоть до весны 1937 года ноги Томаса Вулфа не было в родном городе.

...Возвращаясь из первой поездки в Европу в августе 1925 года, тогда еще будущий писатель познакомился на борту теплохода с Алин Бернстайн. Театральная художница, жена очень успешного бизнесмена, мать двух взрослых детей, женщина с неукротимым общественным темпераментом — она была старше него. Что не помешало их бурному роману, который длился пять лет. В июне 1926 года, когда они гостили в Англии, Томас Вулф начал писать «Взгляни на дом свой, ангел». Когда работа будет закончена, начнутся хождения по мукам в поисках издателя, в которых Алин Бернстайн окажется даже более упорна и настойчива, чем полный сомнений и гордыни автор.

Поворот судьбы наступил осенью 1928 года. В один прекрасный день, будучи в Вене, Томас Вулф получает письмо с предложением встретиться с Максуэллом Перкинсом, чтобы обсудить рукопись... Легендарный редактор нью-йоркского издательства «Чарльз Скрибнер и Сыновья», публиковавший первые книги Хемингуэя и Фицджеральда, увидел в новом авторе сравнимый потенциал. Роман вышел в октябре следующего года. В заметно похудевшем по сравнению с рукописью виде. И с посвящением г-же Бернстайн — благодарностью за художественную, эмоциональную и финансовую поддержку.

Четыре года спустя в том же издательстве вышел роман «О времени и о реке» с посвящением Перкинсу. В новом предложении Томаса Вулфа Перкинс сразу разглядел бестселлер. С одной редакционной поправкой: эпопею, которую писал автор, нужно было свести в один том. Название придумал тоже редактор. Как он и планировал, роман ждал успех.

Алин Бернстайн в нем тоже присутствует — на этот раз в виде героини. Трудный противоречивый роман писателя и художницы вплоть до их разрыва составляет одну из линий новой книги.

Вместе с успехом книги пришел второй принципиальный разрыв — с редактором.

Есть не только невидимые миру слезы. Есть еще и невидимая миру кровь. Вторгаясь в выношенные им слова, творца режут по-живому. А тут еще критика бесцеремонно упрекает молодого писателя в несамостоятельности, в творческой зависимости от редактора. Критик Бернард ДеВото просто вбил кол в сердце художника. В своей рецензии «История романа» в «Сэтердей Ревью» он написал, что «Взгляни на дом свой, ангел» был «перепахан, сформирован и спрессован во что-то похожее на роман г-ном Перкинсом и издательским конвейером «Скрибнерс».

Этот второй конфликт - с литературным миром - был для Томаса Вулфа еще более болезненным, чем с родным городом.

В общем от Максуэлла Перкинса, «своего второго отца», Томас Вулф ушел в другое издательство «Харпер и Роу» и к другому редактору Эдварду Эсуэллу. Работа с которыми могла лишь подтвердить «инвективу ДеВото». Потому что никакой работы автора с новым редактором и новым издательством не было. Уже не могло быть. Случилась трагедия.

Летом 1938 года, оставив Эсуэллу манускрипт в миллион слов, Томас Вулф отправился в путешествие на Запад Америки, где еще не бывал. Прочел лекцию о литературе в Университете Пердю. За две недели проехал через 11 национальных парков. И свалился с воспалением легких. Последовали осложнения. Знаменитый нейрохирург Уолтер Дэнди в больнице Джонса Хопкинса в Балтиморе диагностировал милиарный туберкулез мозга и 12 сентября сделал операцию. Поздно! Правое полушарие оказалось полностью поражено. Три дня спустя, не приходя в сознание, молодой писатель скончался. Его похоронили на кладбище в родном Эшвилле. Там же покоится еще один писатель — О“Генри.

Последнее письмо с больничной койки Томас Вулф написал Максуэллу Перкинсу. «Будем помнить о том дне, когда мы вместе перешли Бруклинский мост, и книга была опубликована, и вышли первые рецензии, и мир во всей своей славе и красе лежал перед нами, и мы были счастливы. Вот так я думаю о вас сейчас… - пишет он своему первому редактору. - Я знаю, что я должен уйти, и я хотел бы, чтобы вы получили это письмо до того, как это случится.»

В романе «О времени и о реке» есть прекрасный, написанный с явной любовью образ редактора — портрет Максуэлла Перкинса.

Эдвард Эсуэлл уже без участия автора оформил то, что известно, как два его последних романа. Так закончилось сотрудничество писателя и его редакторов. Но не конфликт писателя и редактуры.

История тут возможно сложней, чем просто полемические раны и кровоточащее самолюбие.

Все критики Томаса Вулфа технически правы, даже хамски сформулированная «инвектива ДеВото» не противоречит фактам. Недовольные находят в его творчестве то, чего в нем нет, и выносят свои вердикты на этом основании.

А чего нет? Вообще говоря, довольно важных вещей. Закрученной фабулы, увлекательных сюжетов, искусной интриги… Удивительным образом автор обходится без них.

Как это ему удается? И что у него есть?

Необыкновенная подробность бытия. Великолепные характеры, которые он нанизывает один на другой. Блистательные описания душевных драм и катаклизмов: смерть ближнего, первая любовь, переворачивающая сознание героя, первое опьянение, первый секс... И все это с такой точностью и проникновением, с любовью, юмором.

Вместе с внутренними переживаниями его книги заполняют не придуманные события. Вплоть до таких гигантских, как Великая депрессия и явление фашизма в Европе.

Говорят, картину делает рамка. Этот писатель не признает никаких рамок.

Его естественное состояние - извержение вулкана. Помните Рэя Брэдбери: «Он вздымал горы и вбирал в себя вихри»? Какая уж тут форма, когда изливается огненная литературная лава. Пять тысяч слов в день - немыслимая норма. Работает стоя, пишет мелким почерком, как уже было сказано, карандашом в гигантских гроссбухах, складывая их в огромные ящики. Которые и достались редакторам после его скоропостижной смерти. И которые совершили подвиг, взявшись за разбор и компоновку бесконечной вязи.

Прежде, чем поставить точку в «Прощай, оружие!», Хемингуэй опробовал 47 вариантов финала. Неудивительно, что письмо Томаса Вулфа он сравнил с комиксом без конца и края.

Фолкнер как-то пояснил про свой роман «Притча»: «Я просто использовал старую историю, уже доказавшую в нашей западной культуре, что она хороша и что люди могут ее понять и в нее поверить, для того, чтобы рассказать то, что я хотел рассказать». «Старая история» - это ни много ни мало распятие и воскресение Христа. Вот какого уровня сюжет и фабула устраивают мастера. А этот парень, кажется, и вовсе не думает о форме. Как тут не чертыхнуться насчет слона в кан-кане.

Полотна Томаса Вулфа безразмерны. Более того, в действительности это одно полотно. По сути - один эпический роман с одним и тем же героем, даже если автор по ходу сменил ему имя с Юджина Ганта на Джорджа Уэббера, а заодно и внешность. Наивная маскировка, это одно лицо и одна история — становление писателя. И одна не придуманная фабула — автобиография. Это он сам — Томас Вулф, который пишет себя и из себя.

В романе «Взгляни на дом свой, ангел» есть обстоятельный монолог о литературе. Три фразы из него: «По правде говоря, Эсхила он находил неизмеримо высоким и… скучным: он не понимал, чем объясняется его слава. Или, вернее, — понимал. Эсхил был — Литературой с большой буквы, создателем шедевров». Если шедевр — это нечто, достигшее совершенства формы, то Томас Вулф не думал о шедеврах и Литературе с большой буквы. Он творил саму литературную материю.

Он писал и написал Сагу о себе и мире, единое произведение — размером с четыре «Войны и мира». Сам он называл это Книгой. А редакторы и издательства с его помощью и после него кроили из творимой Книги отдельные романы — по мере написания и в интересах читателя, как они их чувствовали и понимали. По-иному и не могло быть.

Так что по-настоящему спор писателя с редакторами даже не экспонирован. Чтобы это произошло, нужно, чтобы вышла Книга Томаса Вулфа в соответствии с авторским промыслом — единая и целиком!

Найдется ли издательство, которое на это решится? Найдутся ли читатели, которые захотят, смогут, найдут время осилить ее?

В своей колонке колумнистка «Вашингтон пост» Кэтлин Паркер сетует на «хаотический темп нашей повседневной жизни», в результате чего «наша способность сосредоточиться на чем-то приближается к пчелиной». И лыко в строку: «Вы можете представить себя за книгой Фолкнера?»- спросила я на днях приятеля. «Нет»,- ответил он.»

Паритетный вопрос. А многие ли из нас - в здравом уме, то бишь в зрелом возрасте - могут представить себя за «Войной и миром»?

А если в книге четыре «Войны и мира»?

«Заставить бы язык сказать больше, чем он

способен произнести!

Заставить бы мозг постичь больше, чем он

способен осмыслить!

Вплести бы в бессмертную глупость небольшую

словесную тесьму, обнажить сокрытые

в непроглядных глубинах корни жизни

какой-нибудь сотней тысяч волшебных слов,

сильных, как моя жажда, излить на трехстах

страницах итог своей жизни, – а потом пусть смерть

уносит меня, ибо я добился своего: я утолил жажду,

я победил смерть!»

(Из предисловия к роману «Паутина и скала»).

Не только американцы испытывают «страх перед литературой». Перед ее всечеловеческой проницательностью и божественной беспредельностью. Все мы в разных странах испытываем этот страх.

+++

Глоток самого Томаса Вулфа - в качестве аперитива. Вот как раз эпизод про то, как еще очень юный Юджин Гант впервые попробовал алкоголь.

«Он взял стакан, на пробу смешал в нём в равных количествах виски, джин и ром. Потом, усевшись у кухонного стола, он начал медленно потягивать эту смесь.

Жуткое питьё оглушило его сразу, как удар тяжёлого кулака. Он мгновенно опьянел и тут же понял, зачем люди пьют. Это была, он знал, одна из величайших минут его жизни — он лежал и, подобно девушке, впервые отдающейся объятиям возлюбленного, алчно наблюдал, как алкоголь овладевает его девственной плотью. И внезапно он понял, насколько он истинный сын своего отца, насколько, — с какой новой силой и тонкостью ощущений, — что он настоящий Гант. Он наслаждался длиной своего тела, рук и ног, потому что у могучего напитка было больше простора творить своё колдовство. На всей земле не было человека, подобного ему, никого достойного и способного так великолепно и восхитительно напиться. Это было величественнее всей музыки, какую ему доводилось слышать, это было величественно, как самая высокая поэзия. Почему ему этого не объяснили? Почему никто ни разу не написал об этом, как надо? Почему, если возможно купить бога в бутылке, выпить его и стать самому богом, люди не остаются вечно пьяными?

Он испытал миг чудесного изумления — великолепного изумления, с которым мы обнаруживаем то простое и невыразимое, что лежит в нас погребённым и ведомо нам, хотя мы в этом не признаёмся. Такое чувство мог бы испытать человек, если бы он пробудился от смерти в раю.

Потом божественный паралич постепенно сковал его плоть. Его конечности онемели, язык всё больше распухал, и он уже не мог согнуть его для произнесения хитрых звуков, слагающихся в слова. Он заговорил громко, повторяя трудные фразы по нескольку раз, бешено хохоча и радуясь своим усилиям. А над его пьяным телом парящим соколом повис его мозг, глядя на него с презрением, с нежностью, глядя на его смех с печалью и жалостью. В нём крылось что-то, чего нельзя было увидеть и нельзя было коснуться, что-то над ним и вне его — глаз внутри глаза, мозг внутри мозга. Неизвестный, который обитал в нём и глядел на него со стороны, и был им, и которого он не знал. «Но, — подумал он, — сейчас я в доме один, и, если можно его узнать, я узнаю...»

Это лишь фрагмент эпизода. Читателя ждет изобильная трапеза.

2018 г.

Этим летом разразилась величайшая сенсация для американской литературы — или скандал. Обнаружен и без промедления опубликован издательством «ХарперКоллинз» (входит в империю Мердока) новый — или старый — роман всеамериканской любимицы — писательницы Харпер Ли «Пойди поставь сторожа». Что это — счастливая находка или умелая подстава? Страсти накалились.

Глазами младенца — жуть века

Харпер Ли — автор единственного романа, его название вошло в пословицы — «Убить пересмешника». И тут второй? Действительно неожиданно, особенно если учесть жизненные обстоятельства. Писательнице 89 лет, и у нее Альцгеймер — бич, с которым еще никто не справился, какую бы длинную и выдающуюся жизнь он или она ни прожили. Американцы помнят, как сраженный тем же недугом Рональд Рейган попрощаться с нацией, прежде чем, как он выразился, «он уйдет в темноту». Настоящая точка в фантастической карьере актера, чья лучшая роль называлась президент Соединенных Штатов Америки. Харпер Ли уже несколько лет где-то там в сумеречной зоне. Еще раньше ее сестра Элис стала ее опекуном. Осенью прошлого года она умерла, и появилась новая опекун — Тоня Картер из юридической фирмы Элис Ли. Она-то и обнаружила рукопись — не прошло и двух месяцев. Где? В самом надежном месте — в сейфе. Интересная находка. Почему-то ни сама писательница, ни родная сестра этого не сделали.

«Убить пересмешника» — может быть, самая законченная вещь в американской литературе — так хорошо она сделана. Начать с того, что это «детский роман», как «Том Сойер» и «Гекльбери Финн». Только его героиня Джин Луиза Финч — девочка-сорванец, что еще лучше: мальчишек в американской литературе предостаточно, нельзя, чтобы все приключения достались им. Впрочем, и наша героиня платьям и юбкам предпочитает комбинезон и без колебаний лезет в драку. У нее есть старший брат Джереми («Джем») и друг-приятель не-разлей-вода «чудной Дилл». С ними она делит все приключения.

Приключения начинаются за порогом. В доме по соседству, его никак не обойти по дороге в школу, произошло что-то странное и страшное, в результате чего сын хозяина дома — нелюдима, оказался навечно взаперти. Никто его с той поры не видел и не слышал, эхом молвы от него осталась лишь кличка — Страшила Рэдли. Человек-невидимка пугает и манит юную троицу. Раскрыть тайну Страшилы Рэдли, вопреки всему и всем установить с ним контакт — задачка, которую, преодолевая смертельный страх, они решают до самой развязки в финале романа.

Детские приключения с их счастливой кардиограммой ужасов и восторгов — внешняя канва романа. И — оболочка мировоззрения. Взрослая жизнь ясными глазами ребенка — безошибочный тест. Все происходящее мы видим глазами девочки, которой нет и девяти лет. А это по определению взгляд, еще не искаженный знанием как надо и как не надо, интересами, компромиссами и прочим арсеналом взрослого бытия. Недаром у нее кличка «Скаут — Глазастик».

Главное событие в тихом маленьком городке округа Мейкомб, штат Алабама, надвигающийся судебный процесс. Негр изнасиловал белую девушку. Так гласит обвинение. Так утверждает отец жертвы и сама она. И суд присяжных должен вынести приговор по этому делу, который может быть только «виновен» и смертная казнь, потому что нет на американском Юге страшней преступления, чем негр, посягнувший на белую женщину.

(Маленькая оговорка. Роман «Убить пересмешника» вышел в свет в 1960 году, а действие в нем происходит в 1935 году. Тогда не было еще политкорректных «афроамериканцев». Тогда еще negro — «негр» было нейтральным словом с уничижительным синонимом nigger — «ниггер», «негритос», этими словами и пользуется писательница).

Исход процесса не вызывал ни малейших сомнений, если бы не адвокат подсудимого Аттикус Финч — отец нашей маленькой героини. Девочка растет без матери, она рано умерла. Зато у нее самый правильный отец в мире. Он не требует от своих детей конформизма и не лжет им. Он и в своей профессиональной жизни ведет себя так, чтобы его детям никогда в будущем не нашлось повода устыдиться своего отца. Он в высшей степени разумен и доброжелателен, а главное, он всегда поступает по правде.

Назначенный защищать безнадежного черного клиента, он будет его защищать даже ценой собственной репутации среди окружающих. Он сделает все, чтобы с его подзащитным все было по закону. Вот только округа уже вынесла приговор, и конечно находится уйма доброхотов, которые полны решимости привести его в исполнение, не дожидаясь ненужных формальностей. На их пути оказывается Аттикус Финч. Воскресным вечером накануне процесса он идет к зданию тюрьмы, где ждет своей участи заключенный, вытаскивает стул и садится в дверях стражем. Не забыв еще прикрутить лампочку над головой, специально захваченную из дома, чтобы его было хорошо видно в темной ночи.

А тем временем на площадь стекается толпа.

Сюжет классический.

Отступление в суды Линча

«В квартале от всегда полного туристами далласского книгохранилища (оттуда раздались выстрелы, поразившие Джона Кеннеди. — А. П.), стоит старое здание окружного суда, сейчас в нем музей. В 1910 году группа мужчин ворвалась в здание суда. Накинув петлю на шею черного арестанта, обвинявшегося в сексуальном. нападении на трехлетнюю белую девочку, они выбросили конец веревки из окна. Толпа за окном вытащила человека на улицу и, протащив несколько кварталов по Мейн-стрит, торжественно повесила его на арке».

Это не художественный текст. Историк Брайан Стивенсон поставил своей задачей исследовать практику судов Линча. После пятилетних изысканий организация, которую он основал в Монтгомери, штат Алабама, составила поименный список из 3595 жертв «расовых террористических линчеваний» в двенадцати штатах американского Юга с 1877 года по 1950. Так что то, что я процитировал, можно сказать, один из 3595 задокументированных эпизодов.

«Важно помнить, что повешения, сожжения и расчленения черных американских мужчин, женщин и детей, которые были весьма распространенным явлением в этой стране между Гражданской войной и Второй мировой, часто выливались в публичные мероприятия. Их анонсировали в газетах, они привлекали сотни и тысячи белых зрителей, включая выборных должностных лиц и видных граждан, которые настолько вовлекались в эти карнавалы смерти, что с нескрываемым удовольствием фотографировались со своими детьми на память на фоне искалеченных черных трупов». Это уже из передовой, которой «Нью-Йорк Таймс» откликнулась на доклад организации Стивенсона.

Суды Линча не объяснить с помощью таких слов, как бесчеловечность или садизм. В том-то все и дело, что они были нормой, это была такая форма общественного правосознания. Стоит зафиксировать, когда оно пошло трещинами, и расистский произвол перестал быть безнаказанным.

…21 марта 1981 года в Мобиле, штат Алабама организация «Объединенного клана Америки» линчевала 19-летнего Майкла Дональда. После тщательного расследования ФБР предъявило обвинение в убийстве трем членам клана. Двое получили длительные сроки заключения, а инициатора преступления суд приговорил к смертной казни. 6 июня 1997 года, после того, как все возможности апелляции были исчерпаны, приговор был приведен в исполнение. Это был первый случай в Алабаме, когда белый был казнен за преступление против черного.

Он же в некотором роде последний. Мать линчеванного с помощью адвокатов правозащитной организации предъявила обвинение в организации убийства самому Клану. Жюри присяжных — все белые — признали организацию ответственной за это преступление, в итоге суд постановил, что она должна выплатить 7 миллионов долларов. Во исполнение этого судебного решения обанкротившемуся Клану пришлось продать свою штаб-квартиру, что было равносильно самороспуску.

…А вот и самое свежее лыко в строку. В предпоследнее воскресенье сентября эту историю рассказала «Нью-Йорк Таймс».

Лэнг Керкленд «вернулась домой» в городок Эллисвиль, штат Миссисипи. Тут она родилась — 107 лет тому назад. Но однажды, когда ей было семь лет — ровно сто лет назад, отец только и успел сказать матери, что ему с другом грозит суд Линча, и что они должны бежать немедленно, а ей с детьми следует оставить дом на рассвете утром… В Иллинойсе их встретили враждебные белые толпы. А в Огайо к ним в хижину заявились люди в куклуксклановских балахонах. Их бег остановился лишь в штате Нью-Йорк, где в промышленном Буффало она и прожила весь свой век: вышла замуж за сталевара, родила девятерых детей… Однако еще раньше отец решил вернуться в Миссисипи и на этот раз не миновал суда Линча — утверждалось, что у него была связь с белой женщиной.

Стосемилетнюю местную знаменитость встречал мэр Эллисвиля и национальная пресса.

Такая вот история века.

«Линчевания и эра террора определяли географию, политику, экономику и социальные характеристики черного бытия в США на протяжении ХХ столетия», — обобщает Стивенсон. Сенсационность его исследования заключалась не в открытии темы. Шок производила сама кропотливая попытка облечь стихию самосудов в статистику, а статистику персонализировать — задокументировать то, что было тьмой.

Человек в плазме толпы

Куда раньше Фолкнер так выписал эту тьму:

«…И вдруг, прежде даже чем он успел повернуться на сиденье и поглядеть назад, он почувствовал, что толпа уже ворвалась в переулок и настигает их, еще секунда, миг и вот она сейчас обрушится на них, взметет, подхватив по очереди: сначала дядину машину, потом пикап, потом машину шерифа, как три куриные клетки, потащит за собой, смешав все в одну сплошную, сразу потерявшую смысл и теперь уже ни к чему не годную кучу; и швырнет туда, вниз… Затем, повернувшись на сиденье, он поглядел секунду — другую в заднее окно и действительно увидел не лица, а Лицо, не массу, даже и не мозаику из лиц, а одно Лицо — не алчное, даже и не ненасытное, но просто двигающееся, бесчувственное, лишенное мысли или хотя бы какого бы то ни было, побуждения; выражение, не выражающее ничего…лишенное всякого достоинства и даже не внушающее ужаса: просто лицо без шеи, дряблое, осоловелое, повисшее в воздухе, прямо перед ним, тут же, за стеклом заднего окна, и в тот же миг чудовищно страшное…»

Это, как вы помните, из «Осквернителя праха».

У Харпер Ли плазма толпы не доходит до фолкнеровской метафизики. У нее иная задача — показать, как много может человек с принципами и идеалами.

В «Убить пересмешника» безоружный человек на стуле останавливает самосуд. Он и его дочь — девятилетняя девочка. Именно она находит слова, неожиданно смутившие толпу готовых линчевателей. Потому что толпа — любая толпа, даже такая, состоит из отдельных людей, убеждает автор «Убить пересмешника». А каждый человек не безнадежен, у него есть сердце, до которого можно достучаться, если делать это искренне и самозабвенно. Вот девятилетняя девочка и достучалась. И толпа неожиданно рассосалась — в конце концов, можно и подождать до утра. До законного суда.

А на суде дело явно развалилось.

Несколько корректных вопросов свидетелям и участникам, заданных тихим ровным голосом Аттикуса Финча, и картина происшедшего оказалась совершенно иной. Двадцатипятилетний законопослушный негр Том Робинсон, добропорядочный отец троих детей не мог изнасиловать девятнадцатилетнюю крепкую девушку, хотя бы потому, что у него только одна рука, вторая — результат старой аварии — висит беспомощной плетью. А синяк, оставшийся под правым глазом «жертвы» — след побоев от некстати подоспевшего отца девушки — он левша.

Это девушка заманила к себе молодого симпатичного черного мужчину, а когда все пошло не так, оговорила его. Плевать, что негритосу придется заплатить жизнью за её прихоть.

Исподволь проявляется жуть её существования.

Семья живет на свалке. Семья — это еще семеро брошенных детей — в школу никто не ходит, ни к чему им эта морока, девушка старшая, на ней вся эта свора. И отец, который не работает, только пьет и бьет их. А напившись, еще и регулярно насилует дочь. Белая шваль — так это называют на Юге, самое дно, отбросы. Ниже некуда. Ниже — негры, они вообще за чертой.

Суд присяжных единогласно признал Тома Робинсона виновным. Иного в округе Мейкомб, штат Алабама и не могло быть.

Аттикус Финч напишет апелляцию в расчете на то, что губернатор может изменить меру наказания. Он будет поддерживать дух осужденного и тайно оказывать помощь семье, оставшейся без кормильца. Все напрасно. Потеряв голову от отчаяния, арестант попытается бежать, но куда ему однорукому одолеть стену. Вся тюремная стража разрядит в него свои винтовки. Семнадцать пуль останутся в теле ни в чем не повинного черного парня, который всю жизнь старался поступать как лучше. Даже после неправого суда жертве не уйти от суда Линча.

Но Аттикус Финч сделал то, что должен был и сделал все, что мог.

Круги справедливости

…После взбаламутившего город происшествия, жизнь вошла в обычную колею. Никто не вспоминал трагедию, как если бы её и вовсе не было. В связи с окончанием учебного года в школе устроили представление, где Джин Луизе выпала забавная роль окорока на ярмарке достижений родного штата. По этому случаю девочке сконструировали балахон неимоверных размеров на металлических пружинах, с узкими прорезями для глаз. То еще сооружение — трудно надеть, но еще трудней из него вылезти. И потому, когда школьное празднество подошло к концу, она так и осталась в образе. И как ни неловко было передвигаться в таком костюме, так они с братом и отправились домой.

Южная ночь — хоть глаза выколи. Подростки уже у заветного дуба, что напротив дома Страшилы Рэдли. Самое время и место, чтобы произошло нечто страшное. И оно происходит.

Кто-то нападает на них в кромешной тьме. Девочка ощущает укол, если б не смехотворный костюм, удар ножа был бы смертельный. В сбившемся балахоне она вообще ничего не видит, только слышит, как брат с кем-то сражается. Потом все стихает.

Когда она приходит в себя, она уже дома. В гостиной отец, врач, шериф и какой-то очень худой незнакомец с бледным лицом. Брат спит в соседней комнате, доктор дал ему снотворного. У него сломана рука. Незнакомец не участвует в разговоре и старается держаться в тени.

Шериф вносит уточнение в эту ночную диспозицию. Там под дубом лежит труп. В груди у него торчит кухонный нож. Это тот самый человек со свалки.

На суде присяжные приняли его сторону, но адвокат опозорил его. Весь город слышал, как не раз с того дня он грозился свести счеты. Что-то помешало ему привести свою угрозу в исполнение этой ночью.

В финале романа звучат два монолога — один краше другого.

Негодяй, задумал самое черное дело. И трус, решил отыграться на детях. Но спьяну наткнулся на собственный нож. Это говорит шериф. Я не буду открывать дело, резюмирует он.

Аттикус Финч понимает, что шериф выгораживает его сына. Кто еще мог воткнуть нож в насильника?! Адвокат не может с этим согласиться. Произошло убийство, дело обязательно должно быть открыто. Пусть будет суд. Чтобы никто не мог сказать, что для собственного сына у него другая законность.

Но шериф стоит на своем. Ему все абсолютно ясно. Дело закрыто.

А рядом в темном углу комнаты сидит незнакомец с бледным лицом. Это и есть Страшила Рэдли.

Вот и состоялась долгожданная встреча. Наконец— то он появился на людях — этот затворник, когда не появиться просто не мог. Это он вонзил кухонный нож в ночного татя. И это его выгораживает шериф, упрямо повторяя свою мантру про пьяницу, который наткнулся на собственный нож.

Подвергнуть несчастного отшельника испытанию публичным судом? Нет, шериф не станет открывать дела. Этой ночью под дубом не было совершено никакого преступления. Наоборот, преступление было предотвращено. Точка.

Все линии романа сошлись в этой точке.

Круг замкнулся. Преступник наказан. Справедливость восторжествовала. Очень по-американски восторжествовала.

А как же негр Том Робинсон и его трагедийный круг, который так жестко очертила Харпер Ли? Да, таковы нравы в штате Алабама, таков американский Юг. Такова жизнь. Но в этой жизни есть честный шериф и мудрый судья, даже если он ничего не может поделать с судом присяжных — читай: с общественным мнением. И есть идеальный адвокат Аттикус Финч, который один своей совестью и профессиональной честью искупает все грехи сообщества округа Мейкомб. Не говоря уже о самостоятельной девочке, которой нет еще и девяти лет. Жизнь будет другой, когда подрастет это подлинно независимое, свободное от предрассудков поколение.

Раздвоение сознания у автора «Убить пересмешника» происходит удивительно органично. Может быть, именно эта двойственность вкупе с замечательным даром рассказчика, и принесла её роману такой абсолютный успех.

Расизм — первородный грех американского Юга, далеко не изжитый. Либеральное американское сознание его осуждает и отвергает. При этом национальное сознание привыкло жить с ним как с исторической данностью. Он не отражается на самооценке общества. Оно хочет верить в превосходство своего образа жизни несмотря ни на что. Конечно, это признак незрелости, род детского сознания — закрывать глаза на собственные пороки и даже преступления. Детство такое счастливое состояние, в нем все просто и ясно и добро всегда побеждает зло. Чем противоречивей общественный опыт, чем тяжелей доставшееся историческое бремя, тем больше тянет в благодатное детское забытье. Нам ли не знать этого?

В романе про то, что сама писательница назвала судом Линча по закону, удивительным образом нет отрицательных героев. Старая карга, гарпией впившаяся в брата маленькой героини, наедине с собой ведет неравную героическую битву не на жизнь, а на смерть с кошмарным недугом. Манерные дамы местного света, конечно, ужас-ужас-ужас, но в сущности желают добра. Даже потенциальные линчеватели не безнадежны. Один из присяжных колебался при вынесении вердикта, а ведь накануне он был на площади перед тюрьмой. Конечно, он тоже проголосовал за смертный приговор невинному, но ведь он сомневался.

Единственный по-настоящему «дурной» персонаж — человек со свалки. Он «обладал одним лишь преимуществом перед своими ближайшими (черными) соседями: если его долго отмывать дегтярным мылом в очень горячей воде, кожа его становилась белой».

Ну да, в этом обществе есть отбросы, и это действительно безнадежно, это передается по наследству. Социальная критика Харпер Ли, какой мы ее знали, аристократическая критика. Критика с позиции аристократии духа. У нее безупречно точный глаз, но она так любит этот свой край.

Очень светлое сочетание глубочайшего реализма и романтического идеализма и сделало роман Харпер Ли хрестоматийным.

Отступление в Алабаму: «Бык» Коннор и пастор Кинг

Алабама — не самый великий американский штат, но словно оправдывая свое официальное прозвище «Сердце Юга», в середине прошлого ХХ века он не по чину часто оказывался в центре американских и даже мировых новостей.

1955 год. Невиданный скандал в городе Монтгомери, столице штата. Негритянка Роза Паркс отказалась уступить белой женщине свое место в автобусе. Ее немедленно арестовали. Не помогла ей ссылка на закон о равных правах американских граждан. В ответ черные граждане Монтгомери год бойкотировали услуги общественного транспорта столицы штата. Стихийно возникшую акцию протеста возглавил Мартин Лютер Кинг. Акция завершилась победой: в 1956 году Верховный Суд США обязал городские общественные транспортные компании государства к соблюдению равных гражданских прав. А еще несколькими годами позже был принят закон, запрещавший проявления дискриминации во всех местах общественного пользования (кино, кафе, парках и пр.)

1963 — 1964 — 1965 годы. Селма, Бирмингем — все та же Алабама. «Походы свободы», акция Project C (Confrontation) — «Проект П (Противостояние)», организованная Мартином Лютером Кингом. Памяткой этих событий останется его знаменитое «Письмо из Бирмингемской тюрьмы», а главное — Закон об избирательных правах, внесенный президентом Линдоном Джонсоном в Конгресс США на плечах этих событий и принятый им.

Историческое, эпохальное законодательство Кеннеди — Джонсона, направленное против расовой дискриминации, просто не состоялось бы без штурмов и штормов Алабамы .

А какие типажи на другом конце Противостояния!

В 50-е годы город Бирмингем пресса именовала не иначе как Бомбингем, так часто там раздавались террористические взрывы. 23 года за безопасность города отвечал Юджин Коннор, по кличке «Бык», главный лозунг которого был «Сегрегация навсегда!»

Впервые о нем заговорили еще в 1938 году, когда он приказал участникам гуманитарной всеамериканской конференции, проходившей в Бирмингеме, «не смешиваться». Тогда в знак протеста Элеонора Рузвельт демонстративно выставила свой стул посреди прохода, разделявшего белых и черных делегатов. Но что для «Быка» Коннора за авторитет — первая леди Америки! В ходе избирательной кампании 1948 года он отправил в кутузку сенатора Глена Тейлора, выдвинутого на пост вице-президента США от Прогрессивной партии. Тейлор намеревался выступить перед Конгрессом южной негритянской молодежи и был немедленно арестован — за нарушение городских законов о сегрегации.

Истинный час «Быка» наступил именно в противостоянии с Мартином Лютером Кингом. Административно в его ведении были два департамента: пожарный и полицейский. Это, по-видимому, и объясняет его ноу-хау. Против демонстраций мирного неповиновения, в которых участвовало множество детей, он использовал пожарные водометы и срывающихся с поводков полицейских собак. На этом фоне он любил позировать перед прессой. Так он тушил пожар на американском Юге.

«Бык» Коннор выдвигался в губернаторы Алабамы, но неудачно. В отличие от Джорджа Уоллеса, четырежды занимавшего этот пост. Не считая того, что еще на один срок в порядке пересменки изворотливый Уоллес посадил в губернаторское кресло свою жену — этот велосипед он изобрел гораздо раньше других. При этом он еще баллотировался на пост президента США, на выборах 1968 года он победил в пяти южных штатах. «Самый влиятельный проигравший» ХХ столетия в политике США, согласно биографам Дэну Т. Картеру и Стивену Лешеру. А Харпер Ли в «Пойди поставь сторожа» отчеканила свою формулу политического сластолюбца — властолюбца: Two penny despot. Джорджу Уоллесу она, как влитая. Двухгрошовый деспот, власть — дешевка. Попсовая, опирающаяся на плебс власть. Народ как орава и орево. Демократия, что становится оболочкой диктатуры.

Харпер Ли было с кого писать свои персонажи. Так что вернемся к литературе.

Небывалому успеху «Убить пересмешника» способствовала его кинематографичность. Знаменитый фильм, естественно с тем же гениальным названием, собрал гроздь Оскаров 1982 года. Грегори Пек в роли Аттикуса Финча был неотразим. Его заключительная речь на процессе — один из лучших монологов в судебной фильмографии Голливуда, отмеченной такими шедеврами, как «Нюрнбергский процесс», «Обезьяний процесс», «12 рассерженных мужчин».

«Еще одно, джентльмены, и я заканчиваю. Томас Джефферсон сказал однажды, что все люди созданы свободными и равными; янки и моралисты из вашингтонских департаментов вечно нам об этом твердят. Ныне, в тысяча девятьсот тридцать пятом году, есть люди, которые склонны повторять эти слова к месту и не к месту по любому поводу…

Но в одном отношении в нашей стране все люди равны, есть у нас одно установление, один институт, перед которым все равны — нищий и Рокфеллер, тупица и Эйнштейн, невежда и ректор университета. Институт этот, джентльмены, не что иное, как суд. Все равно, будь то Верховный суд Соединенных Штатов, или самый скромный мировой суд где-нибудь в глуши, или вот этот достопочтенный суд, где вы сейчас заседаете. У наших судов есть недостатки, как у всех человеческих установлений, но суд в нашей стране великий уравнитель, и перед ним поистине все люди равны.

…Я уверен, джентльмены, что вы беспристрастно рассмотрите показания, которые вы здесь слышали, вынесете решение и вернете обвиняемого его семье.

Бога ради, исполните свой долг!»

Потрясающая речь! Особенно если учесть последовавший за ней вердикт присяжных.

Аттикус Финч стал не просто нарицательным именем. Адвокатская гильдия США признала его своим эталоном, как если бы это был человек с реальной практикой. Можно сказать, это образ, изваянный из камня, подобно барельефам президентов на горе Рашмор.

Дело об изнасиловании негром белой

И тут появляется «Go set a watchman». Watchman — cторож, страж, часовой. «Пойди поставь сторожа».

Тоже недурное название, между прочим. Взято из библейского стиха: «Ибо так сказал мне Господь: Пойди поставь сторожа, пусть он сказывает, что увидит» (Книга пророка Исаии. Стих 21-6). Устами мудрого дяди — резонера автор расшифровывает строку так: «Остров каждого человека, сторож каждого человека — его сознание». Остров? Автор, кажется, посягает на самого Джона Донна с Хемингуэем в придачу — на сакраментальное: «Ни один человек не остров, а часть материка». «Нет такой вещи как коллективное сознание» — въедливо расшифровывает пророчествующий дядя. Человек — это суверенное сознание, и оно всегда должно быть на страже, стоять на часах — автор не боится показаться назидательной. Все худшее в обществе начинается с потери человеком лица. Дальше — толпа и все что угодно, вплоть до исступленной вакханалии судов Линча и других карнавалов смерти.

«Пойди поставь сторожа». Оговоримся, все сомнения насчет фальшивомонетничества романа надо отмести сразу.

Та же сокровенная интонация рассказчика, та же словесная ворожба. От повествования не оторваться. Внутренние монологи героини искрятся юмором, а диалоги полны страсти. Это Харпер Ли, никаких сомнений — ее огонь и живая вода. Тот же Мейкомб, и те же герои. Но что это — самостоятельная вещь или подступы к «Убить пересмешника», стартовая попытка?

Теперь, когда это напечатано, мы можем это прочесть.

Место действия то же, но не время. Девятилетняя героиня «Убить пересмешника» выросла, сейчас Джин Луиза Финч — молодая взрослая женщина — возвращается домой в Мейкомб из Нью-Йорка. Героиня романа возвращения с удовлетворением отмечает лес телевизионных антенн, поднявшийся над хижинами дяди Тома — негритянскими жилищами. И она с грустью напоминает себе, что отцу уже 72 года. Аттикус Финч, с которым мы знакомы, любил называть себя стариком, но это был прием. Он исключил для себя аргументы силы и распрощался с оружием, но окружающим это легче принять, услышав ссылку на возраст. (Хотя, когда пришла нужда, выяснилось, что он был первый стрелок — какой же без этого американский герой!)

Зафиксируем эти две детали. Действие романа «Пойди поставь сторожа» сдвинуто от времени «Убить пересмешника» на двадцать лет позже. При этом он был написан на три года раньше. Эта двойная смена часовых поясов и представляет главную интригу.

Центральное событие «Убить пересмешника» — дело об изнасиловании негром белой — присутствует и в «Пойди поставь сторожа». Пожалуй, я процитирую это место.

«Джентльмены! Если в этом мире есть один лозунг, в который я верю, то это — равенство для всех, особые привилегии — никому!

Аттикус Финч редко брался за уголовные дела, он не любил уголовное право. Единственная причина, по которой он взялся за это дело, заключалась в том, что он знал, что его клиент не виновен в том, в чем его обвиняют. И он просто не мог себе позволить, чтобы черный мальчишка попал в тюрьму только потому, что ему назначили защитника, которому всё равно. Мальчишка попал к нему через (старую служанку) Кэлпурнию, он рассказал ему свою историю и он сказал правду. Правда была отвратительной.

Поставив карьеру на кон, Аттикус Финч использовал все слабости небрежно составленного обвинения, убедительно выступил перед жюри присяжных и добился того, чего в округе Мейкомб не было никогда ни до, ни после: цветного подростка, обвинявшегося в изнасиловании, оправдали. Главным свидетелем обвинения была белая девочка.

У Аттикуса Финча было две зацепки. Хотя белой девочке было 14 лет, обвинение его подзащитному было не в преднамеренном изнасиловании, и потому Аттикус Финч мог и доказал секс по согласию. Согласие тут было легче доказать, чем обычно в таких случаях. У подростка было одна рука, второй он лишился в результате несчастного случая на лесопилке».

Точка. Четыре абзаца.

Тот же сюжет, что и в «Пересмешнике». Но прежде всего это тот же Аттикус Финч — бескомпромиссный адвокат, человек-право. Есть, впрочем, и некоторые расхождения: возраст участников, например. Но главное в значимости сюжета. То, что в «Стороже» было штрихом к портрету Аттикуса Финча — не более того, в «Пересмешнике» выросло в смысловой узел романа. И поменялся вердикт присяжных.

Итак, был один процесс, стало два. На самом деле их три. Потому что – и тут хроникер подсказывает литературоведу - был еще настоящее судебное действо именно такого содержания, которое потрясло Алабаму в 50-е годы. А это дает нам уникальную возможность заглянуть уже в подкорку писательского процесса, увидеть, как факты питают литературную фантазию и как земная реальность преображается в дух или, если хотите, в высшую реальность.

В первый роман «Пойди поставь сторожа» молодая писательница вставляет сюжет из прессы. Так все и было на самом деле: участники события – подростки, адвокат оказался на высоте и фантастика - обвиняемый получил оправдание. Но сюжет не отпускает молодую писательницу, она его осмысляет и переосмысляет. Пока не приходит к выводу: Аттикус Финч будет выигрывать читательский суд всех поколений, но он не может выиграть суд присяжных в округе Мейкомб. Такова социальная правда. Одно фактическое исключение не может ее отменить. Между реальностью и идеалом, который предъявляет нам в своей речи на суде Аттикус Финч, трагический роковой разрыв. И в «Убить пересмешника» Харпер Ли уже пишет трагедию, которую доводит до уровня притчи.

К слову сказать, в фильме, который, конечно же, уступает роману – он менее глубок, более сентиментален – сценаристы ослабили трагический исход. Там гибель Тома Робинсона дана скороговоркой, и происходит она почти ненароком. Шериф, рассказывают Аттикусу Финчу и нам, зрителям, хотел лишь ранить его, но ошибся… Но 27 пуль в теле Робинсона – это не ненароком. Это сам рок.

Разоблачение Аттикуса Финча

Но если это тот же Аттикус Финч, то почему он другой? Ну да, возраст, и его так скрючил ревматический артрит, что он, кажется, стал меньше ростом, грустно замечает дочь. Если бы только этим все ограничилось. Но молодую женщину ждет куда более шокирующее открытие. Ее родной город Мейкомб живет предрассудками и ненавистью. И ее отец — великий, единственный и безупречный — оказывается, разделяет все это в полной мере. В «Пересмешнике» маленькая героиня пробирается в зал суда и с восторгом наблюдает за своим отцом в час его величия. В «Стороже» молодая женщина случайно попадает на одиозное действо — оно происходит в том же зале суда, где она, не веря своим ушам, слышит полный набор ку-клукс-клановских речевок, и председательствует на этом позорном сборище Аттикус Финч. Катастрофа, крушение идеала, предательство.

Трус, сноб и тиран! — бросает она ему в лицо. И это еще цветочки. В сердцах она сравнивает его с Гитлером и Сталиным. Нет, это точно не Аттикус Финч из «Убить пересмешника».

«Пойди поставь сторожа» — другой роман. Сменились герои второго плана. Неугомонная натура Дилла унесла его куда-то далеко из Мейкомба, поясняет автор — на самом деле, долой с наших глаз. А с Джемом писательница поступила и вовсе безжалостно: он у нее гибнет за кадром. Старший брат и неразлучный друг — центральные фигуры в мире детства. А в мире чувств молодой женщины иные приоритеты. И появляется другой партнер. Генри (Хэнк) Клинтон — младший сотрудник отца в его адвокатской конторе, он успеет пройти войну. Он тоже родом из ее детства (ничего, что в «Убить пересмешника» он отсутствует), но другого рода — племени — он из «голытьбы», что определяет его мироощущение. У них роман со школы. Но любит ли она его, так ли любит, сможет ли быть с ним вместе? Психология любви, ее права и обязанности, степени и ступени — вот, что мучительно волнует героиню и пристально исследует автор.

«Глазастик Скаут» давно вырос. Вспышками автор возвращает нас в разные мгновения ее детства — отрочества. В одном — девочке открывается ужасная истина: от поцелуя беременеют… В другом — уже пятнадцатилетняя Скаут, словно Наташа Ростова, на школьном балу. Но в миг торжества случается непоправимое, она теряет фальшивый бюстгальтер, надетый, чтобы подправить девчоночью фигуру… События эти приводят к таким драматическим, трагическим, комическим последствиям, что… Но ни слова больше, преступление — портить читателю впечатление от прочтения. Скажу только, что эти две сцены созревания маленькой героини — истинные жемчужины. Немыслимое дело, но в романе «Убить пересмешника» им не нашлось места. Это другой роман.

В «Пойди поставь сторожа» нет восхитительной детской готики, зато он полон злобы дня. Вот в накаленных, словно вольтова дуга, разговорах дочери с отцом промелькнуло «дело Олджера Хисса»… Сегодня и в Америке мало кто опознает это имя, а в 50-е годы прошлого века это было имя-пароль. Олджер Хисс — молодой карьерный дипломат, которого восходящая звезда республиканской партии Ричард Никсон и сам сенатор Маккарти обвинили в связях с коммунистами. С обвинений, что в госдепе окопались коммунисты, собственно и началось всеамериканское бешенство маккартизма, перешедшее потом на Голливуд, академические круги, далее везде. И процесс над Олджером Хиссом был первым мучительным инквизиционный актом, расколовшим американскую интеллигенцию на два непримиримых стана. Адвокат Аттикус Финч не может не высказаться о качестве этого процесса. Автор тоже.

Или тетушка поучает Джин Луизу: «Мы, Финчи, не женимся на отпрысках красношеей белой голытьбы». Каков, однако, язык у благородной дамы! На самом деле, вполне общепринятый. «Красные шеи» (след постоянного пребывания под открытым солнцем) — люди физического труда. Дополнительная краска к понятию «белой голи». В «Пересмешнике» «белая шваль» точечно применяется к одному — единственному герою — к персонажу со свалки, а это не столько даже человек дна, сколько подонок. На самом деле «белая шваль» не моральная, а классовая характеристика, так она и вошла в язык американского Юга. В нем феодальное высокомерие ко всему социальному низу. (Самым точным переводом было бы слово «чернь», но оно тут явно не годится).

…«Внизу на грубых скамьях сидело не только большая часть голытьбы округа Мейкомб, но и самые респектабельные люди округа». Это про то самое городское собрание, что вывернуло Джин Луизу наизнанку.

У автора «Сторожа» пронзительный взгляд. И диккенсовская палитра!

Вот, «словно большой серый водянистый слизень», восседает некий Уильям Уиллоуби. «Каждый округ глубокого Юга имел своего Уиллоуби. Неотличимые один от другого они составляли единую категорию, именуемую ОН, Великий Большой Человек, Маленький Человек — с поправкой на мелкие местные особенности. ОН, или как там его называли его подвластные, занимал главный административный пост в своем округе — обычно это был шериф, судья или нотариус… Куда бы Уиллоуби ни перемещался, за ним следовал тесный круг ничего собой не представляющих, в большинстве негативных личностей, известных как Околосудебная Свора — типажи, которых Уиллоуби расставлял на разные окружные и муниципальные посты, чтобы они беспрекословно исполняли все, что им скажут». Это ему автор адресует: «Двухгрошовый тиран»…

«Пойди поставь сторожа» — остро социальный роман на главную для американского Юга тему. Он про расизм и сегрегацию — в лоб и наотмашь. Это то, что бесконечно обсуждает 29-летняя Джин Луиза Финч, вернувшаяся из Нью-Йорка в родной Мейкомб, сама с собой, в яростных схватках с отцом и в дискуссиях с дядей, которому автор выделила роль мудрого резонера.

Это то, отчего у нее происходит сшибка сознания, душевный переворот. И не один.

Дочь клеймит отца последними словами, а он и не сопротивляется. «Гитлер?» — переспрашивает он с улыбкой.

Позже он скажет, что в этот момент гордился ею. Дочь отстаивает свои взгляды и идет до конца! Значит, он правильно ее воспитал.

Джин Луиза погорячилась со своими радикальными выводами.

Не стоило ей отождествлять отца с пещерным персонажем, что брызжет ненавистью на собрании. И, разъясняет дядя, не стоило записывать всю округу в ку-клукс-клан. Вот этот диалог.

« — Боже мой, детка, — люди не согласны с кланом, но они, безусловно, не будут мешать им выходить на улицу со своими плакатами и выставлять себя идиотами на публике.

— Но они избивают людей, дядя Джек!

— А это совсем другое дело, и это как раз та вещь, которую ты упустила про своего отца… Клан может устраивать свои парады, сколько угодно, но как только он перейдет к бомбам и к избиениям, знаешь, кто первый станет у них на пути?

— Да, сэр.

— Закон — вот чем он живет. Он сделает все возможное, чтобы не допустить, чтобы кто-то подвергал избиениям кого-то еще. А потом он развернется на 180 градусов и постарается остановить хоть само федеральное правительство… Запомни это, он всегда будет поступать в соответствии с буквой и духом закона. Так он живет».

И все-таки он тот же — Аттикус Финч! Тот же и другой. Фигура более приземленная и сложная. Как и сама эта всеамериканская проблема, которая не сводится к черно-белым оценкам и не имеет простых решений. Это не идеальный герой «Убить пересмешника», не воплощение абстрактной справедливости, на нем родимые пятна своего края. Он человек своего времени и места.

Она не знала, что она уже классик

В своем первом романе «Пойди поставь сторожа» начинающая никому не известная писательница нарисовала поразительно точный, по-своему исчерпывающий портрет — не одного человека, но всего южного общества. Доведенное до белого каления коллективное белое сознание она воспроизвела с бездной социологических подробностей и нюансов, как никто до нее, с абсолютной психологической убедительностью и с такой страстью приятия — отвержения, любви — ненависти к своему краю, что…

Что редакторы ей сказали: «Это невозможно!» Даже если вслух произнесли другое: дескать, не художественно, прямолинейно, это пока проба пера, ученическая работа…

Другой причины, по которой роман не увидел свет, просто не может быть. Роман не вышел в свет, потому что он не был опубликован!

И молодая писательница, милостью Божьей уже классик американской литературы, о чем, впрочем, никто еще не знал, включая ее саму, приняла этот приговор, а что ей оставалось делать? И села его переписывать. То, что она совершила, было подвигом, хотя, быть может, и преступлением.

Она безжалостно отсекла взрослую героиню. Резать пришлось по живому. Маршрут героини «Пойди поставь сторожа» один в один повторяет жизненный путь автора. Детство и юность Харпер Ли прошли в городке Монровиль в Алабаме в отцовском доме (отец — юрист), откуда она поехала в Нью-Йорк, откуда она постоянно возвращалась в Монровиль.

Наделив героиню своим мироощущением, она явно наделила ее собственными монологами. Все это она теперь принесла в жертву новому замыслу.

Так или иначе, тот факт, что она оставила свою героиню навсегда ребенком, определило форму нового романа. Ребенку подавай две вещи: сказку и правду. Сочетание сказки и правды — старая формула успеха.

Получился шедевр. «Убить пересмешника» — правда, отточенная до притчи и завернутая в нежную и увлекательную детскую сказку. Но и то, чем она пожертвовала, был шедевр. «Пойди поставь сторожа» — психологический, социологический роман без скидок на детскость героев или социальной среды. Шедевром социально-психологического романа Харпер Ли пожертвовала, чтобы создать и выпустить роман-притчу.

И он триумфально вышел и снискал все лавры.

И только она одна знала, чем оплачены эти лавры. Это была ее тайна, которую она хранила всю жизнь. После этого своего фантастического успеха она не издала ни строчки. Более того, не раз подчеркивала, что не будет писать. Возможно, это и была расплата за ее тайный подвиг-преступление.

Так или иначе, поставлен редчайший эксперимент в литературе. Два романа — сиамские близнецы, безжалостно рассеченные авторским скальпелем, чтобы они не спорили друг с другом. Одного из них автор выпустила в свет — того, которого свет готов был принять, а другого надолго заключила в темноту сейфа, как Страшилу Рэдли, который появится только тогда, когда ему можно будет появиться.

С «Пойди поставь сторожа» это произойдёт только сейчас, нынешним летом, и это будет счастливое появление. За неделю роман разошелся миллионным тиражом. («Убить пересмешника» вышел сорокамиллионным тиражом суммарно, но у него была фора в 55 лет).

И по этому роману еще сделают фильм, думаю, долго ждать не придется — он столь же ярко кинематографичен. В роли героини легко представить, скажем, Джейн Фонду или Мерил Стрип. То есть Джейн Фонда или Мерил Стрип замечательно сыграли бы главную героиню, если бы книга вышла сорок, тридцать или двадцать лет назад, а сегодня в Голливуде найдется другая достойная молодая актриса. Очень сложный вызов выпадет актеру, избранному на роль Аттикуса Финча. Ему придется не просто конкурировать с Грегори Пеком, ему надо будет вступить в очень тонкую игру и с ним, и с тем идеальным образом — цитировать, ассоциировать, полемизировать. Тем интересней. И он — этот новый фильм — соберет свою порцию «Оскаров».

Ну а как быть со скандалом, что пылал все лето?

Забудьте про скандал. И про нарушенную волю. И все разговоры про авторские права, они тут ни при чем. По главному промыслу все написанное принадлежит читателю, а не писателю. Рукописи не должны гореть, даже если их бросает в огонь гениальный автор — у гения могут быть мгновения безумия. Да и Харпер Ли вовсе не бросала своего первенца в огонь. Она сделала прямо противоположное — убрала рукопись в сейф. До лучших времен. Знать, они сейчас наступили.

Март 2015 г.

19 февраля 2016 года Харпер Ли умерла – не проснулась утром. Ей было 89 лет. С того момента, как увидел свет ее первый роман, написанный 57 лет тому назад, не прошло и года.

Tant le desiree. "Я так хотел ее"

(Девиз, многократно оставленный Ричардом III на полях рукописей).

Не все английские скелеты хранятся в шкафах. Некоторые важные хранятся на книжных полках. И в сырой земле.

В начале февраля 2013 года британские археологи извлекли из земли 500-летний скелет, в котором безошибочно опознали останки Ричарда III – последнего короля династии Плантагенетов и одноименного героя трагедии Шекспира, уже 400 лет являющего собой образ последнего негодяя – идеального тирана.

Находка случилась там, где и должна была состояться согласно всем историческим описаниям, на месте бывших хоров некогда стоявшей здесь францисканской церкви серых братьев, а ныне автостоянки города Лестера. Экспедиция Лестерского университета работала со всем тщанием. Радиоуглеродный анализ фрагмента ребра определил дату смерти между 1455 и 1540 годами. Анализ зубов показал богатую протеинами диету с большим содержанием рыбной пищи, в ту эпоху доступную только людям высокого положения. Мужчина 32 лет, позвоночник, искривленный сколиозом, отчего одно плечо чуть выше другого, и черепно-мозговая травма, полученная в бою – признаки совпадали. Осмотр скелета выявил десять полученных в бою ран – восемь черепных и две телесных.

Предание, по которому Ричард погиб в битве на Босвортском поле в 1485 году, обрело документальное подтверждение. Смертельный удар мечом или алебардой пришелся на голову без шлема. Всадника стащили с лошади. Он был уже мертв, но ликующие сторонники Ричмонда, будущего Генриха VII (деда королевы Елизаветы) не могли остановиться. И, чтобы окончательно уязвить падшего тирана – когда его голое тело, перекинутое через седло, увозили с поля боя, кто-то нанес удар в ягодицы.

Никаких приличествующих царственному захоронению символов, в слишком тесной могиле не было даже гроба. Самый последний удар ниже пояса Ричарду III нанесла история: тело оказалось без ног. Конечности исчезли в ходе местного строительства еще в викторианскую эпоху.

Любые сомнения по идентификации снял анализ ДНК, он совпал с образцами, взятыми у двух потомков в семнадцатом поколении Анны Йоркской, родной сестры Ричарда.

Но как быть с литературным ДНК? Как соотносится шекспировский герой с историческим персонажем?

Диагноз «сколиоз» отсутствует в хрониках Шекспира. Его диагноз – «Горбун». В действительности Ричард III должен был быть чуть выше среднего роста, но из-за болезни позвоночника он горбился. Этот недостаток, который приносил ему немалые страдания, как физические, так и моральные, self made монарх старательно скрывал под пышными одеждами. Cухой руки (по Шекспиру) не было, сухая рука была у другого тирана, а у настоящего Ричарда III были изнеженные, почти женские руки.

Между прочим, короткая пора царствования Ричарда III ознаменовалась некоторыми прогрессивными начинаниями. Он отменил «добродеяния» (помимо утвержденных парламентом налогов, были еще поборы, замаскированные под добровольные подношения королю). Открыл специальные суды для слушания дел бедняков. Ввел буквально свободу печати – снял ограничения на новое дело книгопечатания.

Как минимум один вопиющий «ляп» у драматурга бросается в глаза. Шекспировский герой храбро сражается в битве при Сент-Олбенсе, хотя в ту пору реальному персонажу едва исполнилось два года. Не знать этого Шекспир не мог, но, выстраивая образ, он спрямил историю.

«Черным маклером ада» в сердцах (и с полного авторского согласия) называет Ричарда III королева Маргарита. «Общество Ричарда III», объединившее его сторонников, ныне уверено, что их героя оклеветали. Линий защиты у адвокатов дьявола несколько.

Битва на Босвортском поле, в которой погиб Ричард III, была последней битвой войны Алой и Белой розы. В фейерверках мифотворчества пришли Тюдоры, под крики и улюлюканье отправились в небытие Плантагенеты. Смена династий всегда происходит под залпы самой отчаянной пропаганды нового режима. Очернение предшественника на троне – первый прием любой политтехнологии. Но коль скоро новая власть предвестье рая, Ричард III был обречен стать исчадием ада, утверждают его апологеты. Шекспир тут просто выступил благонамеренным политтехнологом режима Тюдоров, которому симпатизировал…

После того, как Ричарда III раскопали, возникла проблема, где его закопать. Некоторые парламентарии из его родных мест предлагали государственные похороны и Вестминстерское аббатство. Не прошло. По слухам, воспротивилась Елизавета II, впрочем, официально королевский двор это отрицает. Интриги, вечные интриги. Нет покоя бедному узурпатору из поверженной династии и на том свете.

В конечном счете было решено перезахоронить его в Лестерском соборе. Местная власть уверена, что это привлечет туристов.

Королевские интриги далеко не все объясняют в восприятии этой фигуры. Задолго до Шекспира (напомню, что драматурга от описываемых им событий отделял ровно век) Ричард III был уже признанным злодеем сказаний. Людская молва вынесла ему самый тяжкий приговор. Убийца невинных младенцев! – передавалось из уст в уста. Народное сознание готово примириться с любыми преступлениями, но не с этим.

В перечне действующих лиц трагедии Шекспира последняя строка звучит так: «Духи убитых Ричардом III людей». Дальше только: «Место действия – Англия»… Скептики утверждают, что строка эта несправедливо перенаселена. Мол, реальный Ричард III не совершал приписываемых ему преступлений, во всяком случае – всех, нет строгих доказательств, что он их совершал.

Первое издание этой шекспировской хроники вышло в 1597 году под широковещательным титром: «Трагедия о короле Ричарде III, содержащая его предательские козни против брата его Кларенса, жалостное убиение его невинных племянников, злодейский захват им престола, со всеми прочими подробностями его мерзостной жизни и вполне заслуженной смерти».

По Шекспиру, в неодолимом вожделении власти он убил Генриха YI и его сына Эдварда, расправился со своим старшим братом герцогом Кларенсом и лордом Гастингсом, снарядил убийц к двух принцам – своим малолетним племянникам, чьим опекуном был назначен, отравил жену Анну – вдову убитого им Эдварда, которую сначала соблазнил, и еще целую когорту былых соратников отправил прямиком на тот свет… Историки действительно расходятся. Одни утверждают, что он скорей всего прикончил маленьких принцев в Тауэре, но не жену. Другие свидетельствуют ровно наоборот. То, что он был узурпатором – захватил трон вероломством и силой, не оспаривается.

Да, реальный Ричард убивал, нехотя соглашаются адвокаты падшего! Но он действовал в интересах трона! И помилуйте, это же было Средневековье, пора феодальных междоусобиц. Ну да, предательства и убийства были разменной монетой и лояльность не в чести. Время, понимаете, было такое…

Чем хороша эта вечно живая школа «исторического объективизма – фатализма» и (или) «позитивного историзма» – в ее трактовке преступления перестают быть преступлениями и даже становятся подвигами, коль скоро они совершались во имя высшей цели. По канонам этой школы серийный (многосерийный) убийца – патриот, благодетель отечества, создатель высшей ценности (трона, империи, самого справедливого общества на земле – высшую ценность подставить по вкусу), которому следует поклоняться в поколениях. Для этой школы Средневековье никогда не кончается…

Историк погружается в реку времени. Но все реки времени впадают в течение истории и растворяются в ее ходе. Цивилизации преходящи. Культура вечна. Устами Шекспира культура судит цивилизацию.

Заглянем в творческую мастерскую классика. В своей работе Шекспир опирался на историческую хронику Холиншеда. Который в свою очередь использовал два других источника. Ранний Ричард взят им из хроники Холла, и это фигура, поданная более или менее нейтрально. А поздний – это фактически перевод на английский латинского жизнеописания Ричарда III, составленного знаменитым гуманистом Томасом Мором – и тут уже это физическое и нравственное чудовище. Что тоже находит свое объяснение. И даже два.

Одно звучит так. Томас Мор воспитывался в доме кардинала Джона Мортона, который взял его в свой дом еще ребенком. Узнаете? В шекспировской пьесе есть персонаж по имени Мортон, епископ Илийский – ярый противник Ричарда. Он самый! Естественно, что свою информацию Томас Мор почерпнул от Джона Мортона.

Вряд ли все же это исчерпывающее объяснение. Автор “Утопии” страстно ненавидел королевский абсолютизм, что доказал не только своей жизнью, но и смертью. Будучи канцлером Генриха VIII, он протестовал против его деспотизма, за что угодил на плаху в 1535 году. Ричард III Томаса Мора – вольно или невольно типизированный портрет августейшего изверга.

Именно это – уже на гениальном уровне – сделал Уильям Шекспир. Век – дистанция, переплавляющая историю в миф. Век спустя драматург создал образ идеального властолюбца.

…тиран кровавый и убийца,

В крови поднявшийся, в крови живущий,

Не разбиравший средств, ведущих к цели,

Убивший тех, кто средством в этом был;

Фальшивый камень, ставший драгоценным

Лишь от фольги английского престола…

Это окончательный приговор, это высший счет.

Ричарда III исполняли лучшие актеры мира – Дэвид Гарик, Лоуренс Оливье, наш Павел Мочалов. До нас дошло восторженное эхо его игры.

И помню, как в испуге диком

Он леденил всего меня

Отчаянья последним криком:

«Коня, полцарства за коня!»

Аполлон Григорьев, 1854 год. Свое стихотворение поэт назвал «Искусство и правда».

Михоэлс готовился к этой роли – «правителя, у которого был горб в душе». Он даже придумал фантастический диалог своего героя с собственным горбом (прежде, чем актер появляется на сцене, зрители видят его тень – очертания горба – бремя зла). Не сыграл. Наемные убийцы другого тирана помешали.

Нет драматического актера, который не мечтал бы об этой роли. А сколько тех, кто спит и видит, как сыграть эту роль наяву!

Идеальный властолюбец – это человек, одержимый властью. Ничто другое в целом мире не сравнится с ней (или служит бесплатным к ней приложением). Власть приносит все и ради власти он готов на все. Лжец в глаза, отменный лицедей – лицемер, он еще заставит окружающих уговаривать его принять корону, дескать, зачем она ему? – отвратительный соблазнитель – вербовщик душ, вдохновенный предатель, хладнокровный мастер заплечных дел. Другие таланты ему неведомы, зато уж искусством конспирации он наделен сверх меры. Любое его предприятие – заговор, что и гарантирует ему успех.

Кто обольщал когда-нибудь так женщин?

Кто женщину так обольстить сумел?

Она – моя! Но не нужна надолго.

Как! Я, убивший мужа и отца,

Я ею овладел в час горшей злобы,

Когда здесь, задыхаясь от проклятий,

Она рыдала над истцом кровавым!

Против меня был бог, и суд, и совесть,

И не было друзей, чтоб мне помочь.

Один лишь дьявол да притворный вид.

Мир – и ничто. И все ж она моя.

Ха-ха!

Уж своего она забыла мужа,

Эдвapдa храброго, что мной в сердцах

Убит три месяца тому назад.

Пленительного юношу такого,

Который был бы так красив и смел,

И мудр, и королевской чистой крови,

Уж больше в целом мире не найти.

Она свой взор теперь к тому склонила,

Кто принца нежного скосил в цвету

И дал ей вдовью горькую постель, –

Ко мне, не стоящему пол-Эдварда,

Ко мне, уродливому и хромому!

Я герцогство против гроша поставлю,

Что до сих пор в себе я ошибался.

Клянусь, хоть это мне и непонятно,

Я для нее мужчина хоть куда.

Что ж, зеркало придется покупать

Да завести десятка два портных,

Что нарядить меня бы постарались.

С тех пор как влез я в милость сам к себе,

На кой-какие я пойду издержки.

Но прежде сброшу этого в могилу,

Потом пойду к возлюбленной стонать.

Пока нет зеркала, – свети мне, день,

Чтоб, проходя, свою я видел тень.

(Перевод Анны Радловой).

Точно ли соответствует шекспировский герой историческому персонажу? Наивный вопрос. С тех пор, как Шекспир создал этот портрет, все властолюбцы мира ему соответствуют. Все узурпаторы и тираны, известные истории – от древнейшей до новейшей.

И вся литература, переживающая политику, ориентирована на английского классика. К нему ведут нити тончайших ассоциаций.

Лучший американский роман о политике – «Вся королевская рать» с Вилли Старком в главной роли, в котором читатели уже нескольких поколений безошибочно находят черты все новых американских политиков. При этом он был в некотором роде списан с губернатора Луизианы Хью Лонга. Фантастическая фигура!

Эпизод из 1932 года. Франклин Делано Рузвельт, тогда еще губернатор штата Нью-Йорк, беседует со своим советником. Разговор прерывается на телефонный звонок. Кто это был, спрашивает советник. «Второй самый опасный человек в Америке», – задумчиво отвечает Рузвельт. Это был именно он – Хью Лонг. От его амбиций трясло всю американскую систему.

Но почему Роберт Пенн Уоррен назвал свой роман так, как он его назвал? Подумаем. Посчитаем.

Шалтай-Болтай сидел на стене

Шалтай-Болтай свалился во сне

Вся королевская конница

Вся королевская рать

Не может Шалтая

Не может Болтая

Не может Шалтая- Болтая

Собрать

Шалтай-Болтай по-английски Humpty-Dumpty. Маршак блестяще перевел английскую считалку. Но кто такой Humpty-Dumpty? Кривой – косой, Горбун-коротышка – вот кто такой. Но ведь это прозвище Ричарда III! На популярных картинках его изображают, как правило, в виде яйца, сидящего на стене. Тут уместно вспомнить и традиционный персонаж средневекового театра по имени Кривда или Порок.

Книга знаменитого Уотергейтского расследования и фильм по ней называется «Вся президентская рать». Параллель Ричард Никсон – Ричард III – общее место в американской публицистике.

Садист-гурман (весьма популярная в наших публичных спорах фигура), правда, тут покоробится. Уотергейт? Подумаешь: ночной взлом, прослушка конкурентов и запирательство перед расследованием, судом и конгрессом. Ни единой капли крови – много шума из ничего… С гурманом –садистом придется согласиться. Нет, чтобы заточить лидеров демократов в Тауэр или утопить редактора «Вашингтон пост» в бочке с мальвазией, как герцога Кларенса. Но как это сделать, если в этой регламентированной американской системе не то, что за каплю крови, за крошечное пятнышко на платье стажерки Белого дома, грозит импичмент. И смех и грех!

Вполне шекспировская драма разыгралась недавно на китайских подмостках – в самый канун смены власти в Пекине. С участием имевшего самые дальние виды члена Политбюро («принца») Бо Силая и его жены, с трупом ее английского любовника и его секретного бизнес-партнера, с попыткой доверенного функционера скрыться в американском консульстве. Классное криминальное чтиво! Однако же оно бледнеет перед фатальными интригами времен великого Мао. В его Поднебесной власть не менялась никогда, и все могло перемениться по движению его пальца. В 1971 году министр обороны и официальный наследник великого кормчего Линь Бяо тайно бежал из Китая, но от всемогущего диктатора нельзя убежать, и самолет потерпел катастрофу над Монголией… Так было сообщено – много позже. Не иначе как фатум настиг беглеца.

Мао – истинная ровня шекспировскому герою. Тиран – титан! А все последующие вожди с их ныне регулярной – раз в десять лет – сменой власти принципиально пожиже, и чем дальше, тем больше. Похоже, деградирует Китай.

Нынешняя Европа тем более неспособна родить столь масштабные фигуры – слишком она погрязла в демократии с бюрократией. Шекспир переоценил универсальную силу человеческого характера. Властолюбцев – кандидатов в абсолютные негодяи меньше не рождается. Но как им развернуться, когда вокруг сплошные сдержки и противовесы и общественный контроль.

Придется признать, что секрет успеха властолюбцев не только в выдающейся порочности личности. Тут уж никак не обойтись без особой порочности общественного устройства. Некоторые режимы просто созданы для этого. Хорош авторитаризм любого толка, он дозволяет головокружительные представления, вплоть до велосипедных гонок по вертикальной стене и даже в тандеме.. Но законченный тоталитаризм лучше – в одной декорации подряд три Кима, какая экономия на декорациях! Время не шелохнется.

Идеальный фон для шекспировских страстей – диктатура: разгуляться можно аж до войн и геноцидов. А у демократии, явно, не тот полет.

Одно противоречащее правде характера допущение, надо признать, Шекспир все же сделал, не мог не сделать в своей трагедии. Поле литературы – интеллект и совесть. Но вот беда, у людей определенного назначения совесть отсутствует. Можно сказать, это их выбор. Последствия этого выбора необратимы. Разум сублимируется в хитрость, мутирует в заговорщицкое сознание.

В уста «Второго убийцы» драматург вкладывает очень толковое объяснение.

«Не стану я с ней больше возиться. Совесть – опасная штука. Она превращает человека в труса. Человек хочет украсть – совесть его осуждает. Человек хочет побожиться – совесть его удерживает. Человек хочет переспать с женой соседа – совесть его выдает. Совесть – стыдливый, краснеющий бес, который бунтует в человеческой груди и мешает во всех делах. Этот самый бес заставил меня однажды вернуть кошелек с золотом, который я случайно нашел. Он всякого человека сделает нищим. Его вышибают из всех городов и сел как опасную штуку, и всякий, кто хочет ладно жить, должен постараться прожить собственным умом и без всякого совестливого беса».

Ричард III идет куда дальше собственных наемных убийц:

…Ведь совесть – слово, созданное трусом,

Чтоб сильных напугать и остеречь.

Кулак нам – совесть, и закон нам – меч.

Что-то, однако, после убийства маленьких принцев надломилось в герое. Уж не совесть ли это заговорила? В каком-то смысле, по Шекспиру, и Ричард III, и другой созданный его фантазией грандиозный злодей Макбет умирают от слишком поздно пробуждающейся совести.

Простим Шекспиру его великодушие. Надо ли говорить, что в жизни так не бывает.

Персонажи, возлюбившие власть, порой кончают плохо – в наше время все чаще, вплоть до Тимишоары, площади Тахрир или суда в Гааге. Но по другой причине.

Начинают они все одинаково. Стремительное восхождение приносит кураж. Каждая новая ступенька лишь прибавляет уверенности: «я самый умный, хитрый, неотразимый». А вокруг крепнущий хор одобрения и восторга: «Ты лучший, единственный, незаменимый!» В какой-то момент согласный хор сменяет откровенная клака, которая тем громче поет осанну вождю, чем больше врет и рвет все вокруг, но вождь уже ничего не слышит. Он на вершине, и он в нирване: все на свете достигнуто и ясно, что так будет всегда. Тем временем наступает всеобщее разложение. На глазах деградирует вождь, уверовавший в свою непогрешимость. Шалтай – Болтай, склероз – сколиоз поражают общество. Подземный гул нарастающих проблем транслируется в необъяснимый страх, в шизофреническое сознание – род предчувствия конца. Вот, что тревожит властолюбца в зените власти, а никак не уколы и укоры неведомой ему совести. Неожиданно наступает момент для последнего монолога. Если, конечно, очередной Ричард успеет его произнести.

К вопросу о точности – на этот раз переводческой. У Шекспира герой в критический момент своей жизни кричит: “A horse! A horse! My kingdom for a horse!” «Коня! Коня! Полцарства за коня!» Старый русский актер Яков Григорьевич Брянский переложил это на русский на редкость ладно, но бухгалтерски неточно. Анна Радлова в этом смысле точней: «Коня! Коня! Венец мой за коня».

Все царство – за коня! Так выглядит предлагаемая сделка в шекспировском оригинале. Тиран прозрел, но поздно. А что если неистовым властолюбцам предлагать эту сделку с самого начала. Коня! И на все четыре стороны… Сколько выгоды это принесло бы человечеству… А то жди потом пятьсот лет, пока горбатого могила исправит.

Лондон – Москва. Ноябрь 2012 г.

"Сухой мартини с водкой смешать, но не взбалтывать"… 50 лет назад новый киногерой — образец победительного мужского совершенства впервые произнес эту фразу. С тех пор она звучала в 22 фильмах. (На момент написания этой статьи). Ее интонировали на все лады семь актеров. Говорят, что особенно она удавалась Пирсу Броснану — "лучшему Бонду после Шона Коннери", первого и непревзойденного исполнителя этой роли. Впрочем, сегодняшняя толпа, выходящая из кинозалов, приняла Дэниела Крейга в качестве нового кумира. Что тоже естественно: у настоящего есть одно очевидное преимущество перед прошлым, оно всегда наступает, чтобы утвердиться в качестве единственной реальности, пока само не превращается в прошлое, в лучшем случае оставив после себя ностальгию.

Между тем всё могло быть иначе. Первым Бондом должен был стать Ричард Бартон. Первым режиссером бондианы — Альфред Хичкок. Так планировал Кевин МакКлори, который должен был стать первым продюсером. Но не стал: не собрал денег. И они тоже не стали. Так или иначе, Бонд и бондиана состоялись (уже с продюсером Альбертом Брокколи) — по самому высшему счету. Самые кассовые фильмы. Самый успешный коммерческий проект в истории киноиндустрии.

Гены успеха заложил родной отец Бонда — писатель Ян Флеминг. Все его романы — одна большая сказка, самый популярный жанр в истории человечества. В сказках добро всегда побеждает зло, и зло, когда надо, подыгрывает добру. В сердцах человеческих должна оставаться иллюзия, что добро сильнее, иначе жить невмоготу. Флеминг писал ультрасовременную сказку.

Своего героя он представил так: "Бонд принадлежит к тому сорту мужчин, о котором втайне мечтает каждая женщина. Он ведет жизнь, которую хотел бы вести каждый мужчина…"

Столь же важна вторая половина уравнения. В универсальной формуле "герой, который побеждает зло" — крайне интересно, какое зло он побеждает. Вот список зол, которые побеждает Джеймс Бонд.

Доктор Но посягает на Кощееву иглу Запада — ядерное оружие, пытается в ходе испытаний уничтожить американские ракеты…

Голдфингер придумывает поистине дьявольский план, в котором задействованы уже две главные магии этого мира — золото и атом. Он хочет взорвать атомную бомбу в Форт-Ноксе. Все золото Америки, которое хранится там, вмиг сделается радиоактивным, после чего сам он со своим драгзапасом станет властелином мира…

Эмилио Ларго крадет ядерные ракеты, чтобы заставить Великобританию выплатить ему громадный выкуп…

Эрнст Ставро Блофельд хочет стравить США и СССР, захватив два космических корабля — американский и русский. Вашингтон подумает, что это Москва, а Москва решит, что это Вашингтон, и ядерная война окажется неизбежной…

Другие сюжеты.

Взорвать советскую ядерную бомбу на американской военной базе в Германии во время циркового представления, чтобы под шумок оккупировать Западную Европу… Спровоцировать мощное землетрясение, которое уничтожит Силиконовую долину, чтобы стать монополистом на рынке компьютерных микросхем… Спровоцировать войну между Китаем и Англией ради эксклюзивного права вещания на территории Китая на 50 лет… Взорвать Стамбул с помощью захваченной русской подводной лодки, чтобы монополизировать нефтяной рынок… Создать спутник со смертоносным лучом, способным убить всё живое на Земле… Похитить американскую и русскую подводные лодки, чтобы нанести ядерный удар по Москве и Нью-Йорку. Уничтожить мир, чтобы создать новую цивилизацию в подводном городе… Уничтожить разумную жизнь на Земле с помощью отравляющего газа, чтобы создать элитную человеческую расу из прошедших селекцию молодых людей…

Угнать одномоментно пять самолетов и с помощью специально обученных пилотов-шахидов превратить их в крылатые ракеты, нацелив на Башни-близнецы Международного торгового центра в Нью-Йорке, пятиугольное здание Пентагона в Вашингтоне и другие объекты… Создать всемирный Халифат на обломках западного мира…

Простите, я кажется, увлекся. Последний сюжет не из бондианы. Хотя, признаюсь, когда 11 сентября 2001 года я увидел на телеэкране, как самолеты врезаются в небоскребы, как этажи оседают и рассыпаются на глазах, я не сразу понял, что это репортаж. В подкорке шевелилась спасительная мысль, что это какая-то цитата из очередного фильма-катастрофы. Увы, всё было наяву…

Задним числом приходится признать, что насквозь игровые, донельзя шаржированные фильмы бондианы не так уж и нереалистичны. Ян Флеминг сменил Агату Кристи, притом что он точно не Агата Кристи. Он отличается от нее, как модерн от классики. А наш модерн — это прежде всего гротескно контрастный, ирреально антагонистический мир, пришедшей на смену антигитлеровскому союзничеству времен Второй мировой войны, которая должна была стать последней войной в истории человечества, но, увы, не стала. Парадоксальный мир холодной войны, безумные пляски на ядерном арсенале, который мог многократно уничтожить Землю, но странным образом спас от Третьей мировой. А следом, когда проект мирового коммунизма лопнул от перенапряжения и принципиальной невоплотимости, пришел мир глобализации, явно опередившей процесс социальной зрелости и экономической состоятельности в большей части света. Сталин, Мао, Ким за Кимом, как бабка за дедку, Пол Пот… Герои — один чудовищнее другого. Конфликты, проблемы, амбиции, секретные планы, рождавшиеся в тенетах этих двух миров, умопомрачительны. Процессы 1937 года, ГУЛАГ, "ВРАГИ НАРОДА"… Берлинская стена и железный занавес, накачивание оружием и деньгами с обеих сторон всех "сукиных сынов", которые только отыскивались на этой планете, инкубация терроризма и террористов… Никакой писательской фантазии не хватит, чтобы пересказать этот сон разума. Ян Флеминг попробовал.

Конечно, это сказочно несерьезный проект. Чего стоят только русские злодеи кинобондианы! КГБ возглавляет Пушкин! Так прямолинейно объединить два самых знаменитых русских бренда… И словно этого мало, есть еще генерал Гоголь! А отвратительная карикатурная каракатица Роза Клебб со смертельными ножами, выскакивающими из носков туфель… Нет чтобы дать ей в руки отравленный зонтик или снабдить понюшкой полония… В фильме "Из России с любовью" двери в логове СМЕРШа — СПЕКТРа — КГБ мало того что стеклянные, так еще и оснащены вывесками "Толкат" и "Пихат". Это явно какой-то потомок русских эмигрантов по-свойски перевел на русский предупредительные надписи "Push" и "Pull" ("Вход" и "Выход"). Коль скоро так принято в американских офисах, видимо, решили сценографы, нечто подобное должно быть и в кабинетах этого заведения.

Ну да, можно говорить о примитивности, прямолинейности, развесистой клюкве. Но удивительным образом, нет злобы. Гротеска, сарказма, юмора — от души. Злобы — нет. В конце концов, от русской линии бондианы осталось лишь супердоброжелательное: "Из России с любовью".

Нам ли не понимать разницу? Вся наша пропаганда в отношении Запада была пропитана нарочитой злобой. Любой артефакт должен был излучать неподдельную, хотя и наигранную ненависть к тому, что представлял тот мир — капитализм, Запад, Америка.

Всемогущий Бонд мог проникнуть куда угодно. Кроме одного заколдованного места. Ни при каких обстоятельствах он не мог проникнуть на советский экран или прилавок. Как Орвелл. И потому, когда это случилось, — это была веха. Я могу точно сказать, когда это произошло — в ноябре 1996 года. В Москве тогда состоялась премьера очередного "Бонда" — как часть мировой премьеры. И это был знак, что Россия более не отрезанный ломоть. В журнале "Новое время", где я тогда работал, мы даже откликнулись на это передовой "Последняя победа Джеймса Бонда. В холодной войне выиграл тот, кто не потерял чувство юмора".

В студеную пору — до Горбачева — у нас ведь тоже были свои сказки. И не только в кино. Сама картина мира, в котором страна с самой передовой системой живет во вражеском окружении и постоянно борется с сонмищем вредителей, колорадских жуков, диверсантов, агентов, алчных агрессоров и злобных реваншистов, была выдумана от начала и до конца. Всю нашу быль сделали сказкой, и очень дурной, надо признать, сказкой. Поздновато, но этой сказке пришел конец.

В битве двух систем выиграло добро — в самом материальном смысле прежде всего. Делать покупки интереснее, чем воевать. Когда железный занавес рухнул, общество стало потребительским. Джеймс Бонд и на этом фронте неотразим. Он — самый успешный агент общества потребления. Костюмы от Тома Форда и Армани, которые безукоризненно носит агент 007, часы "Омега", всевозможные гаджеты и причиндалы, ну, и конечно, его знаменитые автомобили, начиная с серебристого Aston Martin DB5 с вечным номером BMT 2I6A, — всё подобрано со смыслом. Для выражения этого смысла маркетологи придумали специальный термин — "продакт плейсмент". Зрители хотят ассоциировать себя с героями фильмов, внешне подражают им в привычках и вкусах. И реклама использует этот эффект на всю катушку, предлагая свои марки и бренды, а продюсеры ненавязчиво "размещают их продукты" в кадре.

К слову сказать, фразы "Сухой мартини с водкой смешать, но не взбалтывать" в следующем фильме зрители не услышат. Джеймс Бонд столь же элегантно будет заказывать пиво "Хейнекен". Не потому что атлетичный и простоватый Дэниел Крейг являет более приземленный образ Бонда. Заказ оплатил пивной концерн. Он не без оснований рассчитывает, что после того, как на экран выйдут "Координаты Скайфолл", спрос на "Хейнекен" возрастет.

Бонд вездесущ. Ну какое, казалось бы, он имеет отношение к губернаторскому корпусу РФ? Ан нет. Читаю отчет о достигнутом нашим высшим чиновничеством благосостоянии.

Владимир Груздев, губернатор Тульской области. Семейный доход в 2011 году: 3,9 млрд рублей. Автопарк: Aston Martin V8, дваLand Rover, Mercedes-Benz CL500 4M, Mercedes-Benz SLS AMG, Mercedes-Benz SL500.

Ну чистый Джеймс Бонд! Это ведь его автопарк, которым агента 007, правда, снабдила служба Ее Величества. Ну а наш Джеймс Бонд всё заработал сам. Жаль, в отчете не сказано, оснащен ли его AstonMartin ракетными двигателями и катапультируемым сиденьем.

По случаю 50-летия выхода на экран "Доктора Но", которым стартовала кинобондиана, этой осенью в Лондоне откроется выставка ее артефактов: золотой пистолет Франциско Скараманги, купальник героини Урсулы Андресс, навсегда впитавший в себя огненные взгляды миллионов мужчин, железная челюсть, котелок с лезвиями избранных врагов Бонда… Не удивлюсь, если на стенде обнаружится скромная бирка: "Любезно предоставлено владельцем (скажем) Романом Абрамовичем".

Так что на этом поле в негласном новом соревновании двух систем, можно сказать, ничья.

Чистое поражение Джеймсу Бонду нанес другой русский парень, чьи подвиги затмили все, что может себе представить самая разнузданная кинофантазия. Даже если усилием воли вообразить Джеймса Бонда в роли дрезденского резидента, что бы эдакое он мог сотворить? Ну подпер бы ненадолго своим плечом Берлинскую стену… Ну выкрал Хонеккера из чилийского посольства в Москве, где тот скрывался от немецкого суда… Правда, зачем? Можно представить даже, что он проник в Кремль… Но чтобы остаться в нем навсегда? С этой работенкой никакой агент 007 точно не справится, и Мастер Q ему не поможет.

Самый знаменитый разведчик, проникший на пост президента России трижды, не считая премьеры на посту премьера, как известно, увлекался фильмом "Щит и меч". Что, безусловно, свидетельствует о превосходных качествах старого советского кино. Либо о несравненной кинематографичности новой постсоветской действительности.

Июль 2012 г.

«Лучшие книги говорят тебе то, что ты уже сам знаешь». Джордж Оруэлл.

Явление Трампа – президентские выборы в США, ноябрь 2016 года, словно вторжение хвостатой кометы, произвело веер самых неожиданных эффектов. Среди них потрясение в литературной сфере. На первое место в чарте «горячих» книг взлетел Оруэлл. «1984» ставят на Бродвее. В 1935 году роман Синклера Льюиса «У нас это невозможно» разошелся тиражом в 320 тысяч экземпляров. В первую неделю после выборов он был полностью распродан на Amazon.com. Публицисты наперебой цитировали «Заговор против Америки» Филипа Рота и «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Высшей планки популярности достиг роман канадской писательницы Маргарет Этвуд «Рассказ служанки» – MGM срочно выпустила по нему телесериал.

Общее у этих романов то, что они – предупреждения. Говорят, Трамп не читает книг, он смотрит телевидение. Но вот ведь какую услугу он оказал литературе. Отдадим ему должное, он проявил отменный вкус – это прекрасная литература.

Пройдемся по избранным страницам. Оказывается, некоторые книги, и это лучшие книги, давно уже нам рассказали о феномене Трампа.

В День дураков на корабле «Вздор»

Филип Рот. «Заговор против Америки»

«On the morning after the election disbelief prevailed, especially among the pollsters.»

Я помню это острое чувство. Московским утром (в Америке была еще ночь после дня голосования), слушая радиосводки из штатов, двигающиеся со скоростью часовых поясов с Восточного Атлантического побережья в срединную Америку и дальше на Запад к Тихоокеанскому побережью, я не верил своим ушам. Трамп побеждает? Недоразумение, фрагментарная информация. Этого не может быть! По всем законам должна победить Хиллари. Шампанское в ее штабе уже стояло на льду, ее победу предсказывала вся пресса. Сам Трамп твердо знал, что проиграет, он готовился скандалить на тему подтасовки голосов. Это была его стратегия на всю оставшуюся жизнь. Как вдруг все перевернулось.

«На утро после выборов воцарилось неверие, особенно среди социологов из прессы…»

Между тем, процитированная фраза вовсе не о победе Дональда Трампа над Хиллари Клинтон в ноябре 2016 года. Она о победе Чарльза Линдберга над Франклином Делано Рузвельтом на президентских выборах 1940 года. Это вымышленное событие — завязка фабулы романа Филипа Рота «Заговор против Америки».

Действие романа происходит в месяцы, предшествующие вступлению США во вторую мировую войну. Роман — рассказ от первого лица. Мальчику – рассказчику в момент нашего знакомства с ним семь лет. Мальчика зовут Филип Рот. (Писатель родился в 1933 году). Мама Бесс, отец Херман, брат Сэнди — все в точности как у писателя. Семья живет в Ньюарке в районе Викахик, и даже школа та же — полная автобиография.

Все герои в романе реальные и очень известные лица. В конце повествования автор приводит их список, оснастив справочным материалом, как в научном или академическом издании.

Франклин Делано Рузвельт 1882 – 1945

Сделаем здесь пропуск. Мы знаем или нам кажется, что мы знаем этого великого деятеля. Дальше — прямые выдержки с элементами пересказа.

Чарльз Линдберг 1902 – 1974

Посещает Берлинскую Олимпиаду 1936 года, где в ложе сидит Гитлер, и позже пишет о Гитлере другу: «Он, безусловно, великий человек, и я уверен, многое сделал для немецкого народа». Энн Морроу Линдберг сопровождает мужа в поездке в Германию и позже пишет критически о «строго пуританском взгляде, распространенном у нас дома, что диктатуры это всегда плохо, зло, нестабильность и ничего хорошего от них исходить не может, совмещенном с нашим взглядом на Гитлера как на клоуна из папье-маше, совмещенном с очень сильной (естественно) еврейской пропагандой в газетах, принадлежащих евреям».

Октябрь 1938. По указу фюрера маршал авиации Герман Геринг вручает Линдбергу Орден за заслуги перед Германским орлом — крест и золотой медальон с четырьмя маленькими свастиками, специально учрежденный для иностранных подданных, отличившихся перед немецким рейхом.

Сентябрь 1939. В дневниковых записях после вторжения Германии в Польшу 1 сентября 1939 года Линдберг отмечает необходимость «защищать нас от вторжения иностранных армий и размывания иными расами… и инфильтрации низшей крови». Авиация, пишет он, это «одно из бесценных приобретений, которое позволяет Белой расе выживать в накатывающемся море Желтого, Черного и Коричневого».

Октябрь 1940. Весной в Школе права Йельского университета образован America First Committee – Комитет «Америка прежде всего», чтобы противостоять интервенционистской политике Рузвельта и продвигать американский изоляционизм. В октябре на трехтысячном митинге в Йеле Линдберг призывает США признать «новые державы Европы». Энн Морроу Линдберг издает третью книгу «Волна будущего» с подзаголовком «Символ веры» – энергичный трактат против американского вмешательства в европейские дела. Министр внутренних дел Гарольд Икес называет книгу «библией каждогобб американского наци». Она становится бестселлером.

Апрель — август 1941. Линдберг выступает на десятитысячном митинге Комитета «Америка прежде всего» в Чикаго, затем на другом десятитысячном митинге в Нью-Йорке. Икес награждает его титулом «Американский попутчик наци №1».

В мае вместе с сенатором от Монтаны Бертоном К. Уилером Линдберг выступает в Мэдисон-сквер-гарден перед 25 тысячами собравшихся по призыву Комитета «Америка прежде всего». Его речь встречает четырехминутная овация и крики «Наш следующий президент».

Сентябрь — декабрь 1941. 11 сентября. Речь «Кто они, агитаторы за войну?», с которой он обращается по радио к митингу, организованному Комитетом «Америка прежде всего» в Де-Мойне. Когда оратор называет «еврейскую расу» среди самых могущественных и эффективных сил, подталкивающих Америку «по причинам, не являющимся американскими» к вовлечению в войну, аудитория взрывается одобрительными криками.

10 декабря. Запланированное выступление в Бостоне на митинге «Америка прежде всего» отменяется. Япония напала на Перл-Харбор, и США объявляют войну Японии, Германии и Италии. Руководство Комитета «Америка прежде всего» сворачивает свою деятельность, организация распускается.

Фьорелло Ла Гуардиа 1882 — 1947

Многократный член палаты представителей из нью-йоркского Манхэттена сначала от Нижнего Ист-Сайда, затем от Восточного Гарлема с их итальянской и еврейской общинами. Оппонировал президенту Гуверу, остро критикуя его за провал в борьбе с Великой Депрессией, выступал против сухого закона.

Мэр Нью-Йорка. Клеймит фашизм и американских наци. Те кличут его не иначе как «еврейским мэром». На что он отвечает крылатой фразой: «Никогда не думал, что в венах моих достаточно еврейской крови, чтобы похваляться этим».

Сентябрь 1940. Уэнделл Уилки (кандидат от Республиканской партии на президентских выборах в США в 1940 году), говорят, рассматривал Ла Гуардиа на роль своего вице-президента, но тот активно выступает за Рузвельта.

Историк Уильямс приводит рассказ Рузвельта о Ла Гуардиа. «Мэр приезжает в Вашингтон и рассказывает мне грустную историю. Слезы текут у меня по щекам, и я понимаю, что он вытянул из меня еще 50 миллионов».

Уолтер Уинчелл 1897-1972

1924. Автор эстрадных скетчей Уолтер Уинчелл нанимается в «Нью-Йорк ивнинг грэфик» и быстро обретает популярность как репортер с театрального Бродвея.

Июнь 1929. Переходит в херстовскую «Нью-Йорк дейли миррор». Колумнист херстовского синдиката на протяжении тридцати лет. Его регулярная колонка появляется более, чем в двух тысячах газет страны.

Май 1930. Дебютирует на радио. Вскоре его программа инсайда, слухов и новостей получает самую широкую аудиторию. Его фирменное приветствие «Добрый вечер, мистер и миссис Америка и все корабли, что в море, перейдем к прессе!» входит в речевой обиход поколения.

Март 1932. Освещает громкое дело о похищении маленького сына Линдбергов, его репортажи подпитывает информация, полученная от шефа ФБР Эдгара Гувера, ведущего расследование. Интерес к этой теме еще более возрастает после ареста похитителя Бруно Гауптмана в 1934 и в ходе процесса над ним в 1935.

Февраль 1933. Едва ли не единственный из комментаторов и евреев с именами публично выступает против Гитлера и американских наци, яростно атакует их в своих колонках и по радио. Старые связи с Гувером помогают добывать в ФБР острую информацию. Он отчеканивает два саркастичных неологизма «рацисты» (“razis” – помесь расистов с наци) и «свастинкеры».

1937. Поддерживает Рузвельта и его Новый курс, удостаивается приглашения в Белый дом. Между Уинчеллом и Рузвельтом устанавливаются добрые отношения. Что стоит ему былых отношений с Херстом.

1940. Объединенная аудитория, к которой обращается Уинчелл, достигает 50 миллионов человек, более трети населения США. Его годовая зарплата в $800000 помещает его в ранг самых высокооплачиваемых американцев. Пронацистскую деятельность он бичует с пафосом и размахом – «Колонка Уинчелла против Пятой колонны»…

Апрель — май 1941. Атакует Линдберга за его изоляционистские и прогерманские заявления. У Америки есть воля сражаться, эти слова он адресует прямо нацистскому министру иностранных дел фон Риббентропу. Сенатор Бертон К. Уилер обвиняет журналиста в том, что тот «затеял блицкриг с целью загнать американский народ в войну».

Сентябрь 1941. После выступления Линдберга в Де-Мойне, пишет, что «его нимб стал его петлей». Регулярно критикует Линдберга, сенатора Уилера и других, именуя их про-наци.

Бертон К. Уилер 1882 — 1975

Сенатор США от Монтаны с 1923 по 1947.

1940 — 1941. Влиятельные демократы образуют клуб «Уилера в президенты», который действует очень активно, покуда президент Рузвельт не выдвигает свою кандидатуру на третий срок. В сенате Уилер все тесней смыкается с республиканцами и (консервативными) южными демократами против либерального рузвельтовского крыла демократической партии. Громко выступает против вовлечения Америки в войну в Европе. В июне 1940 года угрожает расколоть демократическую партию, «если она собирается стать партией войны». Встречается с Линдбергом и группой сенаторов-изоляционистов, с трибуны сената защищает Линдберга против обвинений в пронацизме. Рузвельт публично сравнил Линдберга с «медянкой», как в годы Гражданской войны в США называли северян, что симпатизировали южанам. «Шокирующей и возмутительной для любого здравомыслящего американца» назвал Уилер эту президентскую ремарку. Публично выдвигает мирное предложение из 8 пунктов для переговоров с Гитлером. Делит с Линдбергом лавры самого популярного оратора на митингах Комитета «Америка прежде всего». Выступает против введения военного призыва, называя рузвельтовское предложение о призыве в мирное время «шагом к тоталитаризму». Выступая в ходе сенатской дискуссии против введения закона о ленд-лизе, заявляет: «Если американцы хотят диктатуры, если они хотят тоталитарной формы правления и если они хотят войны, этот законопроект катком пронесется через конгресс, как это и принято у президента Рузвельта». Ленд-лиз, если он будет принят, заявил Уилер, «зароет в землю каждого четвертого американского мальчика». Это «самая лживая… самая подлая антипатриотичная вещь.., сказанная публично при моей жизни», – отозвался Рузвельт.

После Перл-Харбора поддерживает военные усилия США, но выступает против союза с СССР: нельзя помогать коммунистическому правлению выжить. В 1946 году терпит поражение на праймериз в Монтане от молодого либерального кандидата. Конец сенатской карьеры.

В 50-е годы активно выступает на стороне сенатора Маккарти.

Генри Форд 1863-1947

В 1914 году Форд объявляет о введении на своих предприятиях зарплаты в 5 долларов за восьмичасовой рабочий день и сразу обретает славу просвещенного бизнесмена и мыслителя. Чему не мешают его всегда категоричные заявления: «Я не люблю читать книги. Они только вносят путаницу в мои мозги». «История — сплошная чушь».

В ходе первой мировой войны выступает с пацифистских позиций. «Я знаю, кто вызвал войну,- поучает он служащих своей компании.- Это немецко-еврейские банкиры. У меня есть все свидетельства. Факты. Немецко-еврейские банкиры вызвали войну».

1920. В мае еженедельник «Дирнборн индепендент», купленный Фордом в 1918 году, публикует первую из серии в 91 статью разоблачения «Международный еврей: мировая проблема». Следом сериалом выходят «Протоколы сионских мудрецов», представленные как подлинный документ, разоблачающий еврейский заговор с целью обретения мирового господства. Подписка вырастает до 300000 экземпляров. Все фордовские дилеры обязаны ее приобрести. Отдельно выходит четырехтомный сборник антисемитских статей «Международный еврей: главная мировая проблема».

1920-е годы. В 1921 году сошел с конвейера 5-миллионный фордовский автомобиль. Более половины автомобилей, проданных в Америке — это фордовская «Модель Т»… Вышедшая в 1922 году автобиография Форда «Моя жизнь и работа» становится бестселлером, имя и легенда Форда гремят по миру. Опросы показывают, что по популярности он опережает президента Гардинга, о нем говорят как о потенциальном кандидате в президенты от республиканцев. Адольф Гитлер в 1923 году заявляет: «Мы рассматриваем Гейнриха Форда как лидера растущего фашистского движения в Америке». В августе 1927 года Линдберг на своем самолете «Дух Сент-Луиса» прилетает в Детройт. Линдберг приглашает Форда на борт, чтобы заинтересовать его авиастроительством, они не раз встречаются. В интервью 1940 года в Детройте Форд поясняет: «Когда Чарльз приезжает к нам, мы с ним говорим только о евреях».

1938. В июле принимает Орден за заслуги перед Германским орлом от нацистского правительства. Вручение происходит на торжественном обеде в честь его семидесятипятилетия в Детройте с участием полутора тысяч именитых граждан.

1939 -1940. С началом второй мировой войны присоединяется к своему другу Линдбергу в поддержке изоляционизма и Комитета «Америка прежде всего».

+++++

К чему такие обстоятельные документальные характеристики? Это часть замысла. Автор, словно, говорит нам: видите, все действующие лица романа, реальные исторические фигуры, ровно такие, какими они были в жизни. Можете сравнить. Я не исказил их ни на йоту.

Ну, а нам это вдвойне интересно. Вот она, оказывается какая – предыстория той истории, которую мы знаем, живая – в лицах.

Президент Рузвельт — для нас все. Лик из большой тройки с классической ялтинской фотографии. Лидер страны — союзницы по антигитлеровской коалиции. История отлитая в бронзу. Безальтернативная история.

Безальтернативная? Еще какие альтернативы — Линдберг, Уивер, Форд! Мощные силы выступали против истории, как она состоялась, с аргументацией огромной силы и высшей привлекательности.

«Мы на пороге войны,- говорил реальный Линдберг, – но еще не поздно остаться вне ее. Еще не поздно показать, что никакие деньги, никакая пропаганда, никакое пособничество не в силах вовлечь свободных и независимых людей в войну против их воли. Еще не слишком поздно, чтобы спасти и сохранить независимую американскую судьбу, которую наши предки предначертали в этом Новом Свете».

Вдохновенные слова.

Чистая демагогия, как мы теперь знаем.

Как отличить демагогию от правды, когда она так пластична и многолика? Она так же прекрасна — на самом деле она порой куда прекрасней правды, правда как раз может быть, некрасива, отталкивающа и ужасна. Демагогия патетична и льстива. Она апеллирует к всеобщим надеждам, к самому высокому и святому. И одновременно гладит твое эго, проникает к тайным страстям и в темные глубины. И она всегда сулит райские кущи — лучший и самый простой рецепт райской кущи.

Я, кажется, нарисовал портрет Дональда Трампа? Мы придем к нему. А пока — выдающиеся американские демагоги предвоенной поры. Возможно, они даже верили в то, что провозглашали.

В романе Линдберг проводит свою избирательную кампанию под лозунгом «Голосуйте за Линдберга или голосуйте за войну!»

Рузвельт — это война! Они обещали Америке и американцам мир. Вечный мир.

Какое счастье, что в истории реализовался его курс, а не курс его противников.

В действительности мировая война уже стучалась во все двери, в том числе и в такую надежную американскую дверь. Рузвельт, как и Черчилль — второй номер из хрестоматийной тройки – это понимал и хотел, чтобы его страна была к ней готова. Но пробить глухую стену не мог. Общество не желало слышать приближающийся гром. Покуда не случился Перл-Харбор.

Правда побеждает демагогию. Вот только не сразу. А до того демагогия берет верх. Она может быть неотразима бесконечно долго.

Для того, чтобы правда возобладала, порой нужна катастрофа. Покуда 7 декабря 1941 года адмирал Ямамото, к слову сказать, противник оси Берлин-Рим-Токио и глобальной тихоокеанской авантюры Японии, не нанес кинжальный удар по американскому флоту, потопив его в собственной гавани, Линдберг, Уивер и Форд были пророками в своем отечестве.

В общем Филип Рот нисколько не погрешил против правды этих характеров. Он их вывел на страницы своего романа ровно такими, какими они были. Но чуть изменил сюжет.

Идея романа, признается писатель, пришла ему из чтения автобиографии Артура Шлезингера. Историк сообщает, что в преддверии президентских выборов 1940 года группа самых радикально настроенных сенаторов — республиканцев хотела выдвинуть кандидатуру Линдберга против Рузвельта. Эту идею и реализовал писатель. Название романа «Заговор против Америки» тоже имеет свою документальную подоплеку. Автор, похоже, позаимствовал его из коммунистического памфлета против переизбрания сенатора Бертона Уилера в 1946 году.

Итак, президентские выборы 1940 года. Третья, что не имеет прецедента в американской истории, избирательная кампания Франклина Делано Рузвельта, в которой он разгромит Уэнделла Уилки. Дальше будет еще и четвертая в 1944, когда бесконечно популярный и физически обреченный ФДР вновь победит. После чего уже после войны 21 марта 1947 года Конгресс примет Двадцать вторую поправку к Конституции США, установившую, что один и тот же человек может занимать пост президента США не более двух сроков (независимо от того, подряд или с перерывом). Так было в жизни.

А в романе на выборах 1940 года Рузвельту противостоит Чарльз Линдберг, который и побеждает с обвальным счетом. Пост вице-президента занимает Бертон К. Уилер. Генри Форд — ключевой министр в кабинете. И в Америке начинается новая жизнь — в полном соответствии с их взглядами, с которыми мы уже хорошо знакомы. Антисемитизм возводится в ранг государственной политики, вплоть до погромов и программы переселения евреев в американские глубинки.

«Страх царит над этими воспоминаниями, постоянный страх», предупреждает протагонист.

Все происходящее — как снег на голову, стремительно, таинственно, невероятно, глазам не веришь, доводы разума не слышишь — на своей шкуре испытывает еврейское семейство Ротов и передано нам устами семи — восьмилетнего мальчика Филипа. И потому необычайно убедительно.

Нет, это все-таки не Kristallnacht, но рухнуло привычное мироздание. Исчезло «великое благо личной безопасности, которое я принимал за должное как американский ребенок американских родителей в американской школе в американском городе в Америке, живущей в мире со всем светом».

«Развернувшееся не в ту сторону неумолимое непредвиденное… В школе мы это изучали как предмет «история», безвредная история, где все неожиданное в свое время заносилось в хронику как неизбежное. Ужас непредвиденного — это то, что наука история скрывает, превращая несчастье в эпос».

Этот «ужас непредвиденного» и воссоздает писатель.

Не буду пересказывать сюжет, чтобы не стать спойлером. Вот только, чтобы не осталось недосказанности, зачем в списке действующих лиц на втором месте назван журналист Уолтер Уинчелл, упомяну роль, которая ему определена в романе. Автор возвысил эту фигуру до символа сопротивления фактическому перевороту в стране. Романный тезка журналиста выдвигает свою кандидатуру против Линдберга. Ничто не может его остановить, кроме пули убийцы. Эта пуля – точка в становлении режима.

Действие романа охватывает короткий период в два года с июня 1940 до октября 1942 года. После чего сюжет по щелчку автора круто разворачивается, и история возвращается в свое отработанное русло. Автор выполнил свою задачу.

«Заговор против Америки» не антиутопия с ее универсальным замахом, это кусочек альтернативной истории, как точечное предупреждение.

У писателей есть фантазия, этим они отличаются от нас, простых смертных. Они могут вообразить невообразимое, чем чрево уже плодовито, представить невозможное, которое готово обрушиться на нас ужасом непредвиденного. Писатели – настоящие реалисты.

Роман вышел в 2004 году, после 9/11 и объявленной вторым Бушем Войны с террором — со всеми ее побочными эффектами, расцененными как посягательства на американскую демократию. Критикам, обнаружившим аллюзии, Рот ответил в «Таймс бук ревью», что он не замышлял «романа с ключом». Он хотел драматизировать серию вопросов «что, если», представить воочию события, которые в Америке не происходили, но были «реальностью для кого-то другого», к примеру, евреев Европы. «Все, что я делаю,- написал он,- это дефатализирую прошлое — если есть такое слово — показывая, как могло быть по-другому и могло быть здесь».

Роман про «альтернативные события» 1940 — 42 годы оказался остро актуален в 2004 и в 2016.

Ну так что, это случилось здесь? – спросила журналистка «Нью-Йоркера» Джудит Терман писателя уже в январе 2017.

«Легче понять избрание вымышленного президента Чарльза Линдберга, чем реального президента вроде Дональда Трампа. – ответил Рот. – Линдберг при всех его нацистских симпатиях и расистских наклонностях был великий летчик и герой. Преодолев Атлантический океан в 1927 году, он проявил чрезвычайное физическое мужество и авиационный гений. У него был характер, он был всемирно известен – самый знаменитый американец своего времени наравне с Генри Фордом. А Трамп — просто мошенник. Подходящей книгой об американском предке Трампа может послужить «Искуситель: его маскарад» – последний роман Мелвилла, мрачно пессимистический, дерзко изобретательный, который можно было бы назвать «Искусство аферы».

(«Искуситель: его маскарад» — язвительная сатира на человеческую доверчивость. Действие происходит 1 апреля в День дураков на корабле «Вздор», плывущем по Миссисипи. «Искусство аферы» – это Рот вывернул на изнанку название книги самого Трампа «Искусство сделки»).

Американская реальность, «Американский берсерк», замечает Рот, таковы, что беллетристу приходится трудно.

Дональд Трамп превосходит воображение романиста? – подхватывает журналистка.

«Трамп, как характер и человеческий тип — делец недвижимости, пустой и убийственно бессердечный капиталист — нет», – отвечает Рот. – А вот Трамп в качестве президента США — да». И продолжил:

«Я родился в 1933 — в год, когда состоялась инаугурация ФДР. Мне стукнуло 12, а он оставался президентом. С тех пор я был всегда рузвельтовским демократом. Как гражданин я находил немало тревожного в правления Ричарда Никсона и Джорджа W. Буша. Но то, что тогда я мог определить, как недостатки характера или интеллекта, не идет ни в какое сравнение с человеческой нищетой, которую демонстрирует Трамп. В самых разных областях. Он же ничего не знает: как устроено правительство, история, наука, философия, искусство. Одно сплошное убожество, неспособность выразить или признать тонкости и нюансы, отсутствие всякого приличия, 77 слов на все случаи жизни – словарный запас придурка».

На окрестных кактусах сидели сорок шесть газетных репортеров

Синклер Льюис. «У нас это невозможно»

Ох уж эта альтернативная история, с ней одна морока. И даже не одна. Не успели мы поверить в «Заговор против Америки», как выясняются новые обстоятельства и новые факты. То есть старые факты, ибо роман Синклера Льюиса с апокрифическим названием «У нас это невозможно» вышел на шестьдесят лет раньше.

Филип Рот описывает, как Рузвельт проигрывает ставленнику республиканцев Линдбергу на президентских выборах 1940. Ничего подобного. По Синклеру Льюису, за четыре года до этого он проигрывает выборы 1936 года — еще на стадии демократических праймериз — сенатору Уиндрипу. И тот устанавливает в стране фашистскую диктатуру. Не антисемитский шабаш, который чудесным образом разваливается через два года, а полнокровную американскую фашистскую диктатуру.

«Вы, по-видимому, не вполне в курсе, дорогой Дормэс… Habeas corpus, традиционное судопроизводство, как это ни прискорбно, все эти древние святыни времен Великой хартии вольностей временно отменены, о, только временно… прискорбная необходимость… военное положение».

«Альберт Эйнштейн, изгнанный из Германии за свою преступную преданность математике, идее мира и игре на скрипке, был теперь изгнан из Америки за те же преступления».

Роман выходит в середине 30-х годов — можно сказать, в режиме реального времени. Синклер Льюис пристально следил за тем, как развиваются события в Германии и примерял их на Америку. И у него были свои источники. Вторая жена писателя известная журналистка Дороти Томпсон в 1931 интервьюировала Гитлера. Через два года тот станет канцлером. Собеседник оставил у нее впечатление «поразительной незначительности». Вернувшись в США, она взяла интервью у губернатора, сенатора и признанного диктатора Луизианы Хью Лонга. Ультрарадикальным популизмом он напомнил ей недавнего берлинского собеседника. Не одна она проводила это сравнение тем более чреватое, что в виду президентских выборов 1936 года тот уже нацеливался на Белый дом. «Второй самый опасный человек в Америке», отзывался о нем Рузвельт. (На первое место ФДР поставил генерала Макартура). Однако какими бы ни были амбициозные планы 42-летнего Хью Лонга по кличке Царь-рыба, им не было суждено сбыться. 8 сентября 1935 года пуля молодого врача-идеалиста сразила его в здании луизианского Капитолия — классическая американская история.

Яркая и очень противоречивая эта личность в ореоле самого громкого политического убийства десятилетия послужила прототипом для нескольких американских романов. Вилли Старк из «Всей королевской рати» Роберта Пенна Уоррена скорей вызывает симпатию. Синклеру Льюису эта фигура послужила материалом для Берзелиуса «Базза» («Жужжало») Уиндрипа — законченного кандидата в фашиствующие диктаторы.

Может ли демократическая Америка превратиться в фашистскую Германию? Насколько? И насколько быстро?

Тут я должен сделать оговорку и даже две. Когда американцы говорят «фашизм» применительно к себе, это чаще всего гипербола. И фашизм начала тридцатых годов — не то же самое, что наше представление о нем сегодня. Это еще завязь. До кульминации фашизма как мирового зла и абсолютных преступлений еще далеко, даже если исторически близко.

Синклер Льюис пишет свой роман стремительно – с мая по август 1935 года. Пишет с натуры. Натура европейская. Но все фигуры безошибочно американские. Роман был необыкновенно популярен. Восемьдесят лет спустя просвещенная публика, давясь от смеха и отвращения, вновь узнает в письме классика себя и уже своего нового героя.

Кандидат, состоящий из рекламного шума и дутой ярости, беззастенчивый популист и демагог, вопреки всему становится президентом США… Это сюжет романа «У нас это невозможно». И это сюжет 2016 года, который Америка переживает наяву. Оба персонажа — выдуманный и реальный, без стеснения взывают ко всему темному, что таится в социуме и в душе американцев.

«Большинство американцев узнавало в школе, что бог отрекся от евреев и сделал избранным народом американцев, причем на этот раз у него все получилось гораздо лучше, и посему американцы – самый богатый, самый добрый и самый умный из всех народов; … что, хотя иностранцы стараются изобразить политику чем-то таинственным и непонятным, по существу, это настолько простое дело, что любой деревенский адвокат или любой клерк в управлении столичного шерифа вполне достаточно подготовлен, чтобы ею заниматься; и что Джон Рокфеллер и Генри Форд, стоит им захотеть, могут стать самыми выдающимися государственными деятелями, композиторами, физиками или поэтами».

Или:

«Луи Ротенстерн… был джингоистом и ура-патриотом.

Мало сказать, что он был стопроцентным американцем, – на этот основной капитал следовало накинуть еще сорок процентов шовинизма. При всяком удобном случае он говорил: «Мы не должны пускать всех этих иностранцев в нашу страну – я имею в виду, конечно, евреев, итальяшек, венгров и китайцев».

Набор нежелательных иностранцев выдает прошедшее время. А вот нечто поновей.

«Они (мексиканцы) приносят наркотики. Они приносят преступность. Они насильники».

Это самое первое выступление политика Трампа, в нем он объявил о том, что выдвигает свою кандидатуру в президенты США. Его процитировали все газеты. Вздорное, ксенофобское, нетерпимое, неприемлемое. Чем и привлекло внимание. С этой минуты все внимание прессы было приковано к нему. Что еще выкинет этот нарушитель правил?

«Они (правительство Мексики) посылают нам свои отбросы. Сами не хотят платить за них и посылают… Хитрые мексиканцы экспортируют к нам своих преступников».

«Этих людей не должно быть в нашей стране. Они проникают, как вода… ».

«Мексика обдирает нас как липку… Наши глупые лидеры позволяют им это делать, потому что их просто дурят». Он, Трамп,«умен, у него чутье на любое мошенничество», он не позволит им этого делать. Он построит стену вдоль Мексиканской границы — высотой в 30 футов и протяженностью в 2000 миль. «Большую, прекрасную стену» вдоль всей границы.

«Великая Китайская стена, которую построили 2000 лет назад, длиной в 13000 миль, люди. У них не было ни тракторов, ни кранов, ни экскаваторов… Отгородиться от Мексики — просто пара пустяков по сравнению с тем, что сделали древние китайцы».

«И за эту стену заплатит Мексика, поверьте мне, 100%. Они еще этого не знают, но они заплатят за стену».

Трампа несет, и чем больше он отрывается от принятых норм и приличий, тем больше отрывается от своих соперников.

Он вышлет из страны 11 миллионов нелегальных иммигрантов. Немедленно! И он заблокирует мусульманам въезд в страну.

«Я верну назад водяные пытки, и я верну назад чертову уйму вещей куда хуже водяных пыток».

Вам мало этого? Тогда продолжим.

«Оказывается, отряды мексиканцев переходили границу и проникали на территорию Соединенных Штатов, причем всегда почему-то в тех самых пустынных районах, где наши войска в это время проводили учения, а может, собирали морские ракушки. Мексиканцы сожгли город в Техасе – к счастью, все женщины и дети уехали в этот день на пикник с воскресной школой. Мексиканский патриот (ранее фигурировавший как эфиопский патриот, китайский патриот и патриот Гаити) явился к бригадиру минитменов и сообщил ему, что хотя ему очень неприятно рассказывать неблаговидные вещи о своей любимой стране, но совесть заставляет его открыть, что мексиканские правители собираются сбросить бомбы на Ларедо, Сант-Антонио, Бизби, а может быть, также на Такому и Бангор в штате Мэн. Экстренные выпуски газет с фотографиями совестливого перебежчика вышли в Нью-Йорке и Чикаго через полчаса после того, как он появился у палатки бригадира… где совершенно случайно на окрестных кактусах в этот момент сидели сорок шесть газетных репортеров… Жена одного фермера-птицевода живущего в семи милях к северо-востоку от Эстеллина, в Южной Дакоте… ясно видела отряд из девяноста двух мексиканских солдат, проходивший мимо ее дома в три часа семнадцать минут утра 27 июля 1939 года…»

Это, понятно, уже из романа «У нас это невозможно». Невозможно? Что невозможно?
Некоторые совпадения буквальны. «America first» – «Америка прежде всего!». Это был главный лозунг избирательной кампании Трампа, им он заканчивает все свои речи. Но от Филипа Рота мы знаем, что это лозунг Чарльза Линдберга и имя печальной памяти Комитета, отмеченного каиновой печатью профашистского коллаборационизма. Трампу плевать на такие тонкости.

А в «У нас это невозможно» фигурирует «Лига забытых людей», на которой активно паразитируют голосистые и бесцеремонные вожди-демагоги.

Наш Базз поехал в Вашингтон
На лошади – в поход:
Капиталистов выгнать вон,
Чтоб правил там народ

Людей забытых Лига, нет,
Забыть себя не даст:
В столице скажем мы:
«Привет! Какая вонь у вас!»

Да ведь это все про Трампа. В поход на Белый дом он собрался исключительно для того, чтобы «расчистить вашингтонское болото».

В телеролике для избирателей голос Дональда Трампа, наложенный на кадры Уолл-стрита, вещает о «глобальной структуре власти, которая стоит за экономическими решениями, которые ограбили наш рабочий класс, высосали из страны ее богатства и разложили деньги по карманам кучки крупных корпораций». Трамп все поменяет. Он вернет власть народу – «забытым людям Америки». «Забытые мужчины и женщины Америки! Вы БОЛЬШЕ не будете забыты!» – клялся он после победы.

Для читателей Синклера Льюиса это прямой плагиат.

И у них есть ключ к характеру успеха Трампа.

«Дормэс Джессэп, незаметно наблюдавший за сенатором Уиндрипом из своей скромной провинции, никак не мог объяснить, в чем же заключалось его умение очаровывать людские толпы. Сенатор был откровенно вульгарен, почти безграмотен, ложь его легко поддавалась разоблачению, его «идеи» были форменным идиотизмом…
Конечно, в его речах не было ничего окрыляющего и в его философии ничего убедительного. Его политическая платформа была подобна крыльям ветряной мельницы.

Две вещи характеризовали, по словам корреспондентов, этого Демосфена прерий. Он был гениальным актером. Более потрясающего актера не бывало ни в театре, ни в кино, ни даже среди проповедников. Он заламывал руки, стучал по столу, безумно сверкал глазами, широко раскрытый рот его извергал библейский гнев; но он и ворковал, как нежная мать, умолял, как изнемогающий любовник, и вперемежку со всеми этими фокусами хладнокровно и чуть ли не презрительно швырял в толпу цифры и факты, цифры и факты, не опровержимые даже тогда, когда они, как часто случалось, были сплошь фальшивы».

Это Синклер Льюис.

А это Трамп:

«Никто не знает систему лучше меня, и поэтому только я могу ее починить».

«Мир во всем мире — вот лучшая сделка. И я думаю, я лучше кого бы то ни было знаю, как заключить ее».

«Если мы не можем получить компенсацию тех гигантских трат, которые наши военные несут, защищая другие страны… тогда да, я абсолютно готов сказать этим странам: «Наши поздравления, отныне вы будете защищать себя сами». «Мы получим сотни миллиардов долларов от стран, которые сейчас трахают нас».

«Я знаю об ИГ («Исламском государстве»), поверьте мне, больше, чем генералы».

«Я сделаю наших военных такими большими, мощными и сильными, что никто не решится связываться с нами».

«Я величайший открыватель рабочих мест, которых когда-либо создал Бог».

«Я защищу христианство».

Славословие — хлеб Трампа.

В системе шоу-биза есть занятный Мировой зал славы рестлинга как развлечения. В 2013 году Трамп добился, чтобы его туда включили. Рестлинг как развлечение это самая шумная и вульгарная инсценировка игры в поддавки. Четверть века Трамп сдавал в наем под эти страсти-мордасти свои залы, а потом сам вышел на арену. И какой триумф: в шоу «Битва миллиардеров» он победил главного антрепренера этого богоугодного бизнеса. Очень убедительно и наглядно. Сначала с потолка на зрителей пролился долларовый дождь. (История умалчивает, превратились ли зеленые купюры в резаную бумагу в конце концов). Под улюлюканье публики Трамп картинно уложил соперника на лопатки, а затем отбрил — прямо на арене выбрил ему голову. Хорошо что не оторвал. Виктория!

«Трамп — не национальный лидер. Он национальное шоу», написал колумнист «Нью-Йорк Таймс» Дэвид Брукс. Речь о политике, а не о рестлинге. Или о политике как рестлинге. Великое открытие Трампа заключается именно в этом. Оказывается, это может быть одно и то же.

Тупицы, идиоты, лузеры — дразнил он своих противников на митингах, словно находился на той самой арене.

– Никакой он не герой войны. Он герой войны только потому, что попал в плен. Я уважаю людей, которые не попали в плен. (О сенаторе Маккейне, бывшем кандидате в президенты от республиканской партии).

– И вы знаете, его отец был с Ли Харви Освальдом перед тем, как Освальда, как вы знаете, застрелили… (Об отце сенатора Теда Круза, главного конкурента Трампа на праймериз).

– Он основатель Исламского государства. Он основатель Исламского государства. Он основатель. Он основал Исламское государство. (О президенте Обаме). Я бы сказал, что сооснователем была мошенница Хиллари Клинтон.

Шоу может быть чудовищным, лишь бы оно было эффектным и грандиозным. Публику увлекает агрессия, она заряжается – заражается ею. И тогда она готова простить витии все: ложь, бред, вздор.

Претенденты на выборные должности обычно продают публике то, что имеют: признанные достижения, опыт. Трамп продавал то, чего не имел. У него не было ни малейшего государственного или политического опыта — именно это он и продавал. Страна у разбитого корыта, вещал он — классическая песнь демагогов всех времен и народов. Политики, истэблишмент довели страну до ручки! Никто не знает лучше, как наладить в стране дело, чем бизнесмен. Я буду управлять страной «как управлял своей компанией».

А кстати, хорошо ли это? И как он управлял свой компанией?

Как говаривал Рейган Горбачеву: Doveriai no proveriai. Что за бизнесмен Дональд Трамп?

В «Заговоре против Америки» есть яркий персонаж второго плана – делец недвижимости Эйб. «Этот мужик — полный шмук. Любому субподрядчику, который приходит к нему в офис по пятницам, чтобы получить расчет за поставленные доски, стекло, кирпич, Эйб говорит: «Послушай, у нас сейчас трудное положение, вот все, что я могу тебе заплатить» и платит половину или треть, а если удастся, и четверть от договорной цены, а этим людям деньги нужны на проживание, им некуда деваться. Этому способу Эйб научился у своего отца. Но он так много строит, что все ему сходит с рук, и никто не пытается его убить… Для меня этот человек — не что иное, как ходячий призыв к ниспровержению капитализма».

Сегодняшние читатели узнают героя с первого взгляда. Судя по красочным описаниям, которыми пестрела пресса в ходе минувшей избирательной кампании, это фирменный метод Трампа. Унаследовал он его от отца — состоятельного риэлтора или сам дошел до этого, но он не только регулярно не доплачивал по контрактным обязательством: дескать, берите, сколько дают или не получите ничего. Ему сходили с рук еще более дерзкие трюки. «Я люблю долги. Я король долга»,- похвалялся он. Четырежды за свою историю король долга доводил фирмы, которые возглавлял, до банкротства, но сам вовсе не разорился. Это точно надо уметь. И он мастерски не платил налоги. Когда в ходе очных дебатов Хиллари Клинтон прижала или думала, что прижала его с этим вопросом, он лишь отмахнулся: «Ну и молодец, что не платил». Не платить налоги — часть его «делового гения», которым он похваляется. Единственный из кандидатов в президенты он так и не раскрыл свои налоговые декларации — в новейшей истории США такого не было.

Критики пишут, что образ дельца недвижимости Филип Рот буквально списал с Трампа.

Продолжим аудит. Сколько стоит Трамп? Десять миллиардов долларов, громогласно объявляет он. Но в подписанном им официальном отчете содержится цифра – полтора миллиарда. Так десять или полтора? Проверить невозможно, он же скрывает свои налоговые декларации. В том числе, поэтому. Публика должна верить: он не просто богат, он сказочно богат. Это главная часть его имиджа, который он внушает окружающим каждым словом и жестом, всем своим поведением и образом жизни.

Как он делает деньги? Бизнес Трампа – казино, гостиницы, гольф клубы… Не совсем то, что «делает Америку великой». Но у него есть метод. Казино должно быть самым большим, даже если оно разорится по этой причине. Здание самым высоким и роскошным. И на нем золотом должно гореть: «ТРАМП». Годится все, на чем можно повесить вывеску «ТРАМП», которую будет видно издалека. Мировые конкурсы красоты, бои без правил — самое оно… Он числился главой в 515 компаниях, 268 из них имеют вывеску «ТРАМП».

Риторический вопрос: сколько времени — часов, минут, секунд – в день он уделяет каждой из 515 компаний?

Притом, что в прайм-тайм он всегда занят. Последние десять лет он был ведущим популярного реалити-шоу «Apprentice» («Ученик»). Быть у всех на виду, учить жизни избранных претендентов и всех вокруг — вот эта роль по нему.

К слову сказать, он заодно организовал еще и платный «Университет Трампа». Вылилось в откровенную аферу. Не получив обещанных уроков от мирового гуру бизнеса, обманутые ученики подали в суд, и без пяти минут президенту США пришлось выплатить 25 миллионов долларов неустойки, чтобы закрыть дело. Как-то не вязалось оно с грядущей инаугурацией.

За тридцать лет его деловая активность оставила инверсионный след в 3500 дел в разных судебных инстанциях. Нет, он точно не Генри Форд, не Билл Гейтс и не Уоррен Баффет.

Главный жанр Трампа – архитектура самовозвеличения. И это его бизнес. Сначала он строил здания, чтобы над городом воссиял золотой штамп «ТРАМП». Потом он продавал свое имя тем, кто строит отели и клубы, сдавал его в лизинг, франшизу, стриг купоны с него. Его главное достижение – «Я-бренд».

Он пестовал его с самого начала — весьма изобретательно. Поставив задачу попасть в высшее общество, он наметил для себя два пути. Внушать контрагентам, что он заоблачно богат. И не сходить со страниц светской хроники. Любой ценой. Специально нанятый пиарщик Джон Бэррон обхаживал прессу бесконечными телефонными звонками.

Бывший корреспондент «Форбса» Джонатан Гринберг вспоминает долгие телефонные разговоры с Джоном Бэрроном. «Мы понимали, что он сильно преувеличивает, но… в конечном счете включили Трампа в свой первый список богачей в 1982 году с состоянием в $100 миллионов. На поверку выяснилось, что он стоил $5 миллионов».

Столь же упорно Джон Бэррон звонил жрицам светской хроники и, понизив голос, выдавал им фантастические секреты Трампа про его победы на любовных фронтах над ярчайшими «звездами» небосклона. Голос менялся не только от придыхания. Для этого была веская причина.

В действительности, никакого Бэррона не существовало в природе. Это был голос самого Трампа. Это он, выдавая себя за собственного пиарщика, сливал, впаривал прессе лестный «компромат» на себя.

Ваяние собственного имиджа — слишком важное дело, чтобы доверять его кому-то. И он лепил его своими руками. Под псевдонимом или без.

«Лучший секс, который был у меня». Самый знаменитый газетный аншлаг 1990 года с первой полосы «Нью-Йорк Пост» не просто про Трампа.

Как рассказывает автор того сенсационного материала Джил Брук, Дональд Трамп сам позвонил ей. В ту пору шел его первый развод — с Иваной Трамп. Посетовав на то, как односторонне освещается это великое событие: конкурирующая «Дейли мейл» только и пишет что об Иване, он предложил эксклюзив с другой стороны. «Марла признается, что со мной у нее лучший секс в ее жизни». (Марла Мейпл — будущая вторая жена Трампа. АП). «Правда, дорогая?» – обратился он куда-то в сторону. «Да», – услышала журналистка слабый звук на том конце провода.Только потом до нее дошло, что это сам Дональд ответил себе «Да».

В декабре 2015 года на старте избирательной кампании фурор произвело медицинское заключение состояния здоровья кандидата Трампа, подписанное его личным врачом. По лапидарности и стилю оно не имело себе равных. «Поразительно великолепное». «Если он будет избран, г-н Трамп, я могу безоговорочно констатировать, будет самым здоровым индивидуумом, когда-либо избранным в президенты.»

Позже личный врач признался, что все это слово в слово продиктовал ему сам Трамп.

Так строился трамповский «Я-бренд».

Выдвижение кандидатом в президенты было высшим рекламным трюком в строительстве «Я-бренда». Победа, которой никто не ждал, капитализировала его уже за облаками. Как простодушно выразился сын Эрик: «Таким горячим наш бренд не был никогда». Еще бы. Вот только в обратную сторону это работает тоже – обратным способом. Американская пресса без конца предупреждает: президент США с таким бизнес-опытом, с такими методами и с таким «чувством долга» это рецепт катастрофы. И поэтому СМИ главный враг Трампа.. Чего только он не наговорил в их адрес...

Джордж Оруэлл, «1984»

СМИ — главный публичный враг Трампа. Чего только он не наговорил в их адрес.

«Я слишком хорошо знаю Прессу. Почти все редакторы таятся в своих грязных норах; эти люди не думают о Семье, об интересах Общества, о радости прогулок на свежем воздухе и помышляют лишь о том, как бы всех оболгать, улучшить собственное положение и набить свои бездонные карманы, извергая клевету на государственных деятелей, готовых отдать все для блага Общества и всегда легко уязвимых, так как они находятся у всех на виду в ослепительном сиянии трона».

Простите, это не Трамп. Это Берзелиос «Жужжало» Уиндрип из «У нас это невозможно». Словарный запас Трампа заметно бедней. Или богаче?

«Я хочу, чтобы все вы знали, что мы сражаемся с фейковыми новостями. Они фейковые, фальшивые, фейковые. Как вы видели на протяжении всей кампании и даже сейчас, фейковые новости не говорят правды. Фейковые новости не говорят правды. Они не представляют народ и никогда не будут представлять народ, и мы собираемся с этим что-то сделать».

«Я думаю, медиа — одна из самых бесчестных групп, которых я когда-либо встречал. Ужасная публика».

«Эти люди — худшая форма жизни, говорю я вам. Они худшая форма человечества».

«Я собираюсь открыть наши законы о клевете, так чтобы, когда они пишут намеренно негативные или ужасные или фальшивые статьи, мы могли судить их и выиграть кучу денег».

А вот его твиты, которые он рассылает обычно в четыре – пять утра. Особо хороши своей лапидарностью.

«У нас война с медиа».

«Если я стану президентом, у них будут проблемы. У них будут еще какие проблемы». (В адрес «Вашингтон пост»).

“Забудьте прессу. Читайте интернет. Изучайте другие источники. Не обращайтесь к мейнстримовским медиа».

«Медиа ФЕЙКОВЫХ НОВОСТЕЙ сознательно не говорит правду. Огромная опасность для нашей страны».

«Медиа ФЕЙКОВЫХ НОВОСТЕЙ (провальная «Нью-Йорк Таймс», NBC News, ABC, CBS, CNN) -это не мои враги, это враги Американского Народа».

Дошло до анекдота. Короткой июньской ночью из Белого дома вылетел твит просто мистического содержания.

«Despite the constant negative press covfefe»

Что за covfefe? Должно быть недоношенное coverage — освещение?

«Несмотря на постоянное негативное пресс освещещеще»

И больше ни слова.

Что случилось? Лайки и ретвиты последовали в сотнях тысяч. Президент заснул за компьютером? Что-то заело в Белом доме? Органчик в голове замкнуло? «Постоянное негативное пресс освещещеще» превратилось в посмешище. На сей раз по большей части добродушное.

Мы уже привыкли к стилю Трампа. Стоит присмотреться к его методу.

«Бесчестные мейнстримовские медиа… продажны. Они лгут и фабрикуют истории, чтобы выставить кандидата, которого они не считают своим, плохим и даже опасным до невозможности. Их нет на моих митингах, они никогда не говорят о том, как много на них собирается народа и пытаются приуменьшить все наши дела».

«Их нет на моих митингах»? А кого тогда он так яростно обличал, тыча пальцем: «Придурки», «абсолютное отребье», «фальшивая кучка подонков». Вся страна видела, как артистично он передразнивал репортера «Нью-Йорк Таймс» – инвалида…

На самом деле все обстояло ровно наоборот. Это кандидат Трамп периодически отлучал неугодные СМИ от своих митингов. А президент Трамп – от участия в пресс-конференциях в Белом доме. Такие запреты в Америке точно не приняты.

Трамп обделен вниманием прессы? Да, полноте… Мейнстримовские медиа предавали огласке, смаковали, многократно транслировали любую его эскападу и всю дичь, которую он нес. Респектабельная пресса исповедует инфотейнмент (информация должна быть с развлечением), есть такой грех. Мол, читателя надо завлекать. Штаб Хиллари Клинтон собрал и вложил в избирательную кампанию гораздо больше денег, чем штаб Трампа. Но эту разницу он многократно компенсировал повышенным медиа вниманием — фактически бесплатной рекламой. «Феномен Трампа» по большому счету (оценочно – в миллиарды долларов) создала пресса. Даром. Та самая респектабельная пресса, которая сейчас его критикует и которую он, надо полагать поэтому, так яростно обличает.

На самом деле он обожает телевидение и прессу. Он не может без них и дня прожить. Вырезки о себе, портреты на обложке из любых изданий он любовно коллекционирует, из них составлена галерея в Башне Трампа, он проводит по ней экскурсии. Но критическое восприятие его слов и действий нетерпимо — за это прессе ежедневная (или ежедневное?) «анафефе».

«Они лгут и фабрикуют истории». Большой вопрос: кто лжет и кто фабрикует истории?

Чего стоят факты? Кому принадлежит правда? Как отличить ее от лжи? Явление Трампа поставило эти вопросы в повестку американского дня с гротескной остротой.

День инаугурации 20 января 2017 года Трамп описывал с восторгом: «Все поле было буквально забито народом, собралось от миллиона до 1,5 миллиона человек». По иронии судьбы он рассказывал это в штаб-квартире ЦРУ, которую посетил на следующий день. «Это была величайшая аудитория, собравшаяся, чтобы увидеть инаугурацию, когда-либо и где-либо в мире,» – вторил ему его официальный язык — пресс-секретарь Спайсер. При этом Трамп ругал телевидение, которое показало «пустое поле» и клялся, что оно «заплатит большую цену».

Но если телекамеры зафиксировали пустоты на поле, значит, поле не было забито. Не надо быть агентом ЦРУ, чтобы понять это. Реальное число участников оказалось около полумиллиона. Немало. Но первая инаугурация Обамы привлекла в три раза больше народа. На сравнительных снимках, снятых с одной точки в тот же час, это очень наглядно.

Но Трамп настаивает.

«Движение, какого свет не видывал никогда» – льстил он своим сторонникам, переходя с одного инаугурационного бала на другой.

«Мы одержали одну из величайших побед за все времена».

«Мы победили массовым лэндслайдом».

Landslide — обвал. Применительно к выборам термин этот означает подавляющее превосходство. К примеру, когда Никсон в 1972 году забрал голоса 49 штатов, это был лэндслайд. (То, что через год он получит Уотергейт — это уже другая история). Или когда Рейган в 1980 выиграл в 44 штатах со счетом 489 – 49 в переводе на выборщиков. А сам Трамп одержал верх над Хиллари Клинтон лишь едва едва, при всей сенсационности этого события — исключительно благодаря архаичной системе выборщиков. Фактически его победу определили 80 тысяч избирателей в трех штатах Ржавого пояса. Парадокс, но в общенациональном зачете голосов он отстал от проигравшей на три миллиона голосов. Назвать такое landslide — язык не поворачивается.

Еще как поворачивается!

«В дополнение к победе в коллегии выборщиков лэндслайдом, я выиграл общенациональное голосование, если вычесть миллионы людей, которые голосовали нелегально,» – взорвал новое утро очередной твит Трампа. Доказательств — ноль, притом что обвинение как в смертоубийстве. Сколько-нибудь серьезных нарушений ни в одном штате зафиксировано не было.

Похоже, Трамп живет в какой-то иной реальности. Или он создает иную реальность, где он легитимен всенародной любовью и всегда прав.

«В наши дни любая связь заявлений Белого дома с фактами является непреднамеренной и случайной». Так это формулирует обозреватель «Нью-Йорк Таймс» Николас Кристоф.

Не все выражаются столь элегантно.

«Его уличали во лжи чаще, по стольким поводам, изо дня в день и таким множеством способов, как ни одного другого стремящегося к президентству».

«Трамп говорит правду только тогда, когда не может сходу солгать».Это публичные оценки.

Главный редактор журнала «Нью-Йоркер» Дэвид Ремник дал развернутую характеристику нового большого стиля: «Дональд Трамп даже не сражается с правдой, он ее душит. Он лжет, чтобы уйти от ответа. Лжет, чтобы поджечь или зажечь. Лжет, чтобы продвинуть что-то или соблазнить кого-то. Иногда кажется, что он лжет из удовольствия, просто потому что ему чертовски нравится лгать. Он купается в заговорщицких теориях, в которые сам вряд ли верит, и обрушивает шквал дутых обещаний, которые не может выполнить. Когда его ловят за руку, он меняет тему или выкатывает еще большую ложь».

Не было ни одного случая, чтобы он извинился или признал свою неправоту. Помните гомерическую инсинуацию про отца сенатора Теда Круза, который, якобы, был связан с убийцей Кеннеди Освальдом? Не думает ли он извиниться, задал вопрос Трампу журналист Майкл Шерер. «Ну почему я должен извиняться?- отмахнулся Трамп.- Я просто цитирую одну газету…» «Но мы привыкли, что в Овальном зале, те, кто занимает ваше положение, не говорят непроверенных вещей, того, что не было бы правдой». Трамп: «Я ничего не утверждаю, я цитирую, Майкл. Я цитирую очень уважаемых людей и источники из главных телеканалов».

У него алиби, он цитирует. Из любого сора. В блогосфере, в кривом пространстве «альтернативных медиа» полно чокнутых и свихнувшихся на любом экстриме. Это вам не респектабельная пресса, которой нельзя доверять. Впрочем ее тоже можно цитировать под настроение. Всегда найдется на что сослаться.

В респектабельной прессе идет дискуссия, не лишенная мазохизма: как писать об этом? Слова «президент» и «ложь», вообще говоря, не сочетаются. Не принято, недостойно, в голове не помещается. Но как быть, если они как раз сочетаются и очень часто?

Между тем самые вызывающие и оскорбительные слова в адрес президента принадлежат как раз Трампу. Сказаны они были, естественно, в адрес президента Обамы. Пять лет подряд (!) он бомбил Белый дом и общество декларациями о том, что Обама обманщик, родился не в Соединенных Штатах, он «незаконнорожденный» президент. (По конституции президент должен родиться в США). «Мои люди изучали этот вопрос, и они просто не могут поверить тому, что им открылось…» Все оказалось пурга и цирк.

Ну да ладно, это старый безответственный Трамп. Но вот уже президент Трамп будоражит Америку паническим твитом.

Март 2017. «Ужасно. Только что узнал, что Обама «прослушивал мои линии» в Башне Трампа непосредственно перед победой. Ничего не нашли. Это маккартизм. Это Никсон — Уотергейт. Дурной (или больной) парень.»

Ключевые слова «прослушивал мои линии» закавычены, как если бы это была чья-то цитата. На всякий случай, мол, я не я… Но тогда, чья, что за источник у этого сенсационного обвинения? Не сказано. Что за слежка? Какой такой Уотергейт – маккартизм? И никаких деталей, ничего похожего на доказательства.

Журналист Джон Диккерсон в интервью с Трампом попытался докопаться, что у автора твита за душой. Осторожно начал с вопроса о встрече президента Обамы с Трампом сразу после его победы на выборах.

ЖУРНАЛИСТ. Президент Обама… Дал ли он вам какой-то полезный совет?

ТРАМП. Ну да, он был очень мил при той нашей встрече. Но потом у нас были … трудности. Так что неважно. Дела для меня важнее слов. Вы же видели, что случилось — с этой слежкой. Все видели, что случилось с этой слежкой.

ЖУРНАЛИСТ. Трудности… Какие трудности?

ТРАМП. Ну вы сами видели, что случилось с этой слежкой. Это было непристойно, но это было.

ЖУРНАЛИСТ. Что вы имеете в виду, сэр?

ТРАМП. Вы сами можете сформулировать.

ЖУРНАЛИСТ. Но я вас спрашиваю, потому что вы написали про него: «больной и дурной».

ТРАМП. Вы сами можете сформулировать. Он был очень мил ко мне — на словах, когда мы встретились, но потом, у нас не было общения.

ЖУРНАЛИСТ. Вы настаиваете на своем утверждении о нем?

ТРАМП. Я ни на чем не настаиваю. Я лишь…Вы можете думать, что хотите. Я думаю, наша сторона была очень убедительна. Все говорят об этом. И честно говоря, это должно обсуждаться. Я думаю, что это очень большая слежка за нашими гражданами, это очень большая тема. Это должно быть темой номер 1. И мы должны узнать, что, черт подери, происходит.

ЖУРНАЛИСТ. Вы — президент Соединенных Штатов. И вы назвали его «больным и дурным», потому что он вас подслушивал. Вы можете…

ТРАМП. Думайте, как хотите. Вы можете думать, как хотите.

ЖУРНАЛИСТ. Но я спрашиваю вас. Вы же не хотите, чтобы это выглядело как…

ТРАМП. Вы не должны…

Журналист. …как фейковая новость. Я хочу услышать это от вас.

ТРАМП. …спрашивать это…

ЖУРНАЛИСТ. Президент Трамп!

ТРАМП. Вы не должны спрашивать это у меня.

ЖУРНАЛИСТ. Почему?

ТРАМП. Потому что у меня есть собственные мнения. Вы можете иметь собственные мнения.

ЖУРНАЛИСТ. Я и хочу узнать ваши мнения. Вы президент США.

ТРАМП. ОК, хватит. Спасибо. Большое спасибо.

«Наш 45-й президент — это человек, который считает слухи фактами, мнения свидетельствами, желаемое действительным, а правдой полагает все, что ему выгодно и удобно».

Вот что значит журналистское мастерство. Лауреат Пулитцеровской премии Брет Стефенс дал исчерпывающую характеристику Трампу и обошелся без слов «ложь» и «лгать».

Тем временем советник Белого дома Келлиан Конвей сорвала джек пот.

У Келлиан Конвей бойкий язык, который она продемонстрировала в ходе избирательной кампании Трампа и теперь она не сходит с телеэкранов, кочуя из одного ток-шоу в другое, совсем как некоторые наши говорящие головы. Ее миссия – защищать Трампа от нападок прессы. И она делает это очень изобретательно.

«Ну зачем понимать все буквально….Надо слышать не то, что вылетает у него изо рта, надо слушать его сердце». Это была ее лучшая находка. До того, как на на нее напала эврика.

В воскресенье 22 января – на второй день после инаугурации ведущий ток-шоу NBC «Встреча с прессой» Чак Тодд задал ей вопрос: «Почему президент поручил пресс-секретарю, впервые выходящему на подиум, сказать заведомую неправду?» (Шина Спайсера только-только назначили. И объявить он должен был как раз про «величайшую аудиторию» трамповской инаугурации.)

«Ну к чему так драматизировать, Чак, – примирительно сказала Конвей.- Ты называешь это неправдой. А Шин Спайсер, наш пресс-секретарь, просто дал альтернативные факты этому».

«Минуточку,- Чак Тодд чуть не задохнулся.- Альтернативные факты этому – не факты. Альтернативные факты — это ложь».

Так, советник Белого дома отчеканила недостающие слова — невольную и точную самохарактеристику режима.

Альтернативные факты… Ложь – это правда. Правда – это клевета. Ассоциация с классическими формулами «1984» оказалась настолько точечной, что за четыре дня после интервью спрос на роман вырос на 9500%! Читающая публика приникла к оригиналу.

Ну что ж, повторим по слогам.

«Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — сила».

«Тот, кто управляет прошлым, управляет будущим. Тот, кто управляет настоящим, управляет прошлым».

«Чем меньше выбор слов, тем меньше искушение задуматься».

«Здания принадлежали четырем министерствам, на которые разделялся весь правительственный аппарат. Министерство Правды заведовало всей информацией, руководило развлечениями, образованием и искусством. Министерство Мира занималось войной. Министерство Любви поддерживало закон и порядок. А Министерство Изобилия отвечало за экономику».

«— Сколько я показываю пальцев, Уинстон?

— Четыре.

—А если партия говорит, что их не четыре, а пять, — тогда сколько?»

Декретирование фактов, ворожение правдой, сочинение другой, новой, лучшей действительности — черта авторитарных режимов. По-настоящему успешным это бывает, когда «Большой брат смотрит на тебя».

Олдос Хаксли. «Дивный новый мир».

«О дивный новый мир…» Память злорадно подсказала Дикарю слова Миранды. «О дивный новый мир, где обитают такие люди».

Название романа Хаксли подсказал Шекспир.

«О чудо… Сколько вижу я красивых созданий! Как прекрасен род людской… О дивный новый мир, где обитают такие люди». («Буря». Монолог Миранды).

Дивный новый мир – идеальный мир. Идеалом является стабильность.

«— Стабильность, — подчеркнул опять Главноуправитель, — стабильность. Первооснова и краеугольный камень. Стабильность. Для достижения ее — все это. »

Все это стоит перечислить.

«—… устроили Мор книгочеев: переморили горчичным газом в читальне Британского музея две тысячи человек.

— … начат поход против Прошлого, закрыты музеи, взорваны исторические памятники (большинство из них, слава Форду, и без того уже сравняла с землей Девятилетняя война), изъяты книги, выпущенные до 150-го года э. Ф. — Дату выпуска первой модели “Т” господом нашим Фордом…избрали начальной датой Новой эры.

— У всех крестов спилили верх — преобразовали в знаки Т.

— Теперь у нас Мировое Государство. И мы ежегодно празднуем День Форда, мы устраиваем вечера песнословия и сходки единения.

…

— Не одно лишь искусство несовместимо со счастьем, но и наука. Опасная вещь наука; приходится держать ее на крепкой цепи и в наморднике.

— А может, еще чем пожертвовали?
— Ну, разумеется, религией, — ответил Мустафа. (Мустафа Монд – его фордейшество Главноуправитель) — Было некое понятие, именуемое Богом…

— А если все же приключится в кои веки неприятность, так ведь у вас всегда есть сома, чтобы отдохнуть от реальности (сома – идеальный наркотик). — Успокаивает, дает радостный настрой, вызывает приятные галлюцинации.
— Все плюсы христианства и алкоголя — и ни единого их минуса.»

И еще одна цитата.

«—Все вы помните,— сказал Главноуправитель своим звучным басом,—все вы, я думаю, помните прекрасное и вдохновенное изречение господа нашего Форда: «История — сплошная чушь». История,— повторил он не спеша,— сплошная чушь. Он сделал сметающий жест, словно невидимой метелкой смахнул горсть пыли, и пыль та была Ур Халдейский и Хараппа, смел древние паутинки, и то были Фивы, Вавилон, Кносс, Микены. Ширк, ширк метелочкой,— и где ты, Одиссей, где Иов, где Юпитер, Гаутама, Иисус? Ширк!— и прочь полетели крупинки античного праха, именуемые Афинами и Римом, Иерусалимом и Средним царством. Ширк!— и пусто место, где была Италия. Ширк!— сметены соборы; ширк, ширк!— прощай, «Король Лир» и Паскалевы «Мысли». Прощайте, «Страсти», ау, «Реквием»; прощай, симфония; ширк! Ширк!..»

Мы тоже помним прекрасное и вдохновенное изречение Генри Форда: «История — сплошная чушь». Его приводил Филип Рот в своем документальном послесловии.

Вершина дивного нового мира – «серое приземистое здание всего лишь в тридцать четыре этажа. Над главным входом надпись «ЦЕНТРАЛЬНОЛОНДОНСКИЙ ИНКУБАТОРИЙ И ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР» и на геральдическом щите девиз Мирового Государства: «ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ».

Сбылась мечта утопистов. Эта цивилизация научилась делать нового человека. И даже на конвейере. Людей выводят из яйцеклетки партиями близнецов — нужных параметров, профессиональных назначений, должных каст. Отныне порядок незыблем. Лояльность, покорность, социальный покой заложены на генетическом уровне.

Давайте назовем это антипредсказанием

Маргарет Этвуд. «Рассказ Служанки»

Маргарет Этвуд приступила к своему роману «Рассказ Служанки» в 1984 году. Содержание его таково, что язык не поворачивается назвать это совпадение случайным. В связи с новейшим переизданием, совместившимся с выходом в свет телесериала — в пандан явлению Трампа, она постаралась объясниться с читателем. Не будем перебивать ее.

«Весной 1984 года я села за роман, который не сразу стал «Рассказом Служанки». Я писала от руки на листах блокнотов, затем расшифровывала свои неразборчивые каракули и печатала на внушительной немецкой машинке, которую я арендовала.

Пишущая машинка была немецкая, потому что я жила в Западном Берлине, который тогда еще был окружен Берлинской стеной. Советская империя прочно стояла на месте и не собиралась рушиться еще пять лет. Каждое воскресенье восточно-германские ВВС устраивали шумовые концерты, проносясь на сверхзвуке, чтобы напомнить, как они близко. Посещая некоторые страны за железным занавесом — Чехословакию, Восточную Германию, я невольно внутренне напрягалась, не оставляло чувство, что за тобой следят, разговоры были полны недомолвок, обрывались на полуслове, информация передавалась околичностями. Все это влияло на то, что у меня писалось. Или здания с изменившейся биографией… «Этот дом принадлежал… потом они пропали». Я много раз слышала такие истории.

Родившись в 1939 и войдя в сознательный возраст во время второй мировой войны, я знала, что установленные порядки могут исчезнуть на утро. Перемены приходят молниеносно. «У нас это невозможно» – на это не стоит рассчитывать. Все возможно везде, когда обстоятельства к тому складываются.

К 1984 году я уже год или два как откладывала роман. Затея казалась мне слишком рискованной. Со школьных лет в пятидесятые я много читала научной и ненаучной фантастики, утопии, антиутопии, но я никогда не писала ничего подобного. Справлюсь ли? Сама эта форма полна ловушек, среди них — тяга к поучению, соблазны аллегоричности, неправдоподобие. А мой принцип: пруд может быть искусственным, но лягушки в нем должны квакать по-настоящему. Я взяла себе за правило, в моей книге не будет ни одного события, которое не случилось бы в жизни — в том, что Джеймс Джойс назвал «кошмаром» истории, и никакой-такой техники, которая не была бы уже в ходу. Никаких выдуманных штучек-дрючек, никаких надуманных законов, никаких придуманных зверств. Говорят, Бог в деталях. Дьявол тоже.

Возвращаясь в 1984… Мне самой казался невероятным главный посыл. Смогу ли я убедить читателей, что в Соединенных Штатах произошел переворот, который превратил до того либеральную демократию в буквальном смысле в теократическую диктатуру? По сюжету ни Конституции, ни конгресса больше не существует. Республика Галаад выстроена на пуританских корнях XVII века. Америка, которую мы думали, что знаем, всегда на них стояла.

Непосредственное место действия — Кембридж, штат Массачусетс, где находится Гарвард — ныне ведущий либеральный университет, а когда-то пуританская теологическая семинария. Секретная полиция Галаада размещается в библиотеке Уиднера, где я провела немало времени в архивах, разыскивая своих предков из Новой Англии, а также сведения о судах над салемскими колдуньями. Не шокируют ли людей картины, когда тела казненных выставляются на всеобщее обозрение на Гарвардской стене? (Где их действительно выставляли).

В романе население сокращается из-за отравленной среды, здоровые дети — редкость и дар. (В сегодняшнем Китае, как показывают исследования, заметно падает мужская фертильность). При тоталитаризмах, на самом деле в любом подчеркнуто иерархическом обществе, в руках у правящего класса монополия на все ценное. В романе женщины в детородном состоянии приписаны к элите режима в качестве Служанок. Библейский прецедент — история Иакова, его двух жен Рахили и Лии и их двух служанок. Один мужчина, четыре женщины, 12 сыновей — но служанки не имели прав на сыновей. Они принадлежали женам.

Так разворачивается рассказ Служанки.

В телесериале, который выходит на экран, я играю в маленьком эпизоде. Это сцена где проходящим посвящение новеньким Служанкам промывают мозги в Красном центре перевоспитания. Они должны научиться многому: забыть свое прошлое, знать свое место и обязанности, понимать, что у них нет прав, а некоторая защита, которую они получат — ровно до той поры, покуда они покорны. Они должны перестать ценить себя, чтобы принять эту судьбу как должное, не бунтовать и не помышлять о бегстве.

Служанки сидят в кружок, с Тетушками, вооруженными электрошоковыми пистолетами, которые принуждают их заниматься тем, что сегодня (но не в 1984) называется “slut-shaming” (буквально «пристыжение шлюхи»). В этой роли оказалась одна из них — Жанин. Ее заставляют вспоминать, как она, тогда тинейджер, подверглась групповому изнасилованию. Сама виновата, спровоцировала насильников… наперебой выкрикивают Служанки.

И хотя это было «не более, чем телешоу», и рядом актрисы, которые будут прелестно шушукаться и хихикать в перерыве, и я сама «всего навсего притворялась», эта сцена меня переворачивала наизнанку…

Любая власть относительна… Кто-то из Тетушек из охраны искренне верит в свою роль и даже думает, что оказывает Служанкам услугу: зато их не послали убирать нечистоты, по крайней мере их не изнасилуют в этом дивном новом мире, просто так, совсем уж незнакомцы. Некоторые из Тетушек садистки. Другие — оппортунистки… Все как в жизни.

В книге доминирующая «религия» провозглашает свои доктрины обязательными, и знакомые нам религиозные деноминации уничтожаются…

Меня спрашивают и чем дальше, тем чаще: является ли «Рассказ Служанки» предсказанием?..

Нет, это не предсказание, потому что будущее предсказать невозможно. В будущем слишком много вероятностей и непредвиденных возможностей. Давайте назовем это антипредсказанием. Если такое будущее можно описать в подробностях, быть может, оно не случится. Но на это тоже нельзя полагаться.

Множество дорог привело к «Рассказу Служанки» – массовые казни, законы, регулирующие расходы населения в интересах государства, костры из книг, Программа Третьего рейха Лебенсборн («Источник жизни». Женщинам «чистой крови» предлагалось вступать в интимную связь с офицерами СС и рожать светловолосых детей с голубыми глазами. АП), похищения детей в Аргентине в правление генеральской хунты, история рабства, история американской полигамии… Список длинный.

Потрясение недавних выборов в Америке породило множество страхов и тревог. Кажется, базовые гражданские права оказались под угрозой, вместе с многими правами женщин, завоеванными в последние десятилетия и даже столетия. В климате раскола, в котором растет ненависть к тем или иным группам, а экстремисты всех мастей выражают презрение к демократическим институтам, я уверена, кто-то где-то, на самом деле многие пишут свои «рассказы» о том, что происходит с ними и что они переживают. Или они запомнят и запишут потом, если смогут.

Обнаружатся ли эти послания? Быть может, их тоже найдут только через несколько веков. В старом доме, за стеной?»

(Как рассказ Служанки).

Спасибо Маргарет Этвуд. Она филигранно представила свой роман и даже выполнила мою работу: объяснила, почему без нее не обойтись в «Альтернативной истории Дональда Трампа».

Прекрасные писатели нарисовали впечатляющие картины антибудущего. Какая служит моделью?

Неужто Америка Дональда Трампа станет теократическим государством наподобие того, что описано в «Рассказе Служанки»?

Не так буквально. Но вот интересная подробность. Вместе с Ржавым поясом Трампу отдал свои голоса Евангелический пояс. Самые верующие и благочестивые из американцев помогли избраться человеку точно не из их прихода. Плейбой, трижды женатый, на каждом углу бахвалящийся своими мужскими триумфами — реальными или выдуманными.

А знаменитая пленка с восхитительным речитативом: «Пососу-ка я Тик-Так. На случай, если я начну ее целовать. Ты знаешь, меня автоматически тянет к красоткам – я сразу начинаю их целовать, это как магнит. Сразу целовать. Я даже не жду. А когда ты звезда, они тебе это позволяют. Ты можешь делать все. Хватать их за пуську. Ты можешь делать все»…

Монолог «Жужжалы» Уиндприпа? Нет, это голос будущего президента США. После огласки пленки Трамп оправдывался. Мол, ничего особенного. Обыкновенный разговор в мужской душевой.

Такого чистого — прямиком из душевой – авторитета у американских евангелистов еще не было. Но они его приняли — зажав носы. Так их призвали их благоверные пастыри. Которые полагают, что ради высшей миссии можно пойти на все. Эта миссия — борьба за запрет абортов.

Битва вокруг абортов — эпопея, эмоционально расколовшая Америку так, как, пожалуй, ни одна другая проблема. Лозунг тех, кто «за»: «Право на выбор». (Женщина вправе сама распоряжаться своей судьбой). Лозунг противников: «Право на убийство». Сильный ход – аборт приравняли к убийству.

С 1973 года решением Верховного суда по делу «Роу против Уэйда» женщина может прервать беременность, пока плод не стал жизнеспособным. Это решение – историческая веха. Повернуть эту историю вспять можно только одним способом — добиться нового решения Верховного суда, которое отменит ненавистное «Роу против Уэйда». В 2016 году такая возможность засветила. Или грозила вовсе погаснуть. После внезапной смерти судьи Алито в Верховном суде наступил пат: четыре консерватора на четыре либерала. И открылась одна вакансия, которую должен заполнить президент США. Президенту Обаме этого сделать не дали, республиканцы в сенате, нарушив закон и традиции, просто не стали обсуждать представленную им кандидатуру. Трамп в прошлой жизни выступал за аборты и вообще демонстрировал отчаянное свободомыслие. Но тут он клятвенно пообещал в случае победы назначить судью – ультраконсерватора, который и может перетянуть чашу весов в пользу запрета на аборты. Трампу позарез нужны были голоса, хоть верующих, хоть не верующих.

Так состоялась сделка. По всем признакам эта была сделка религии с дьяволом.

Две модели тоталитаризма

Олдос Хаксли «Дивный новый мир». Джордж Оруэлл. «1984».

Но вернемся на литературное поле – к моделям антибудущего, что на нем выставлены. В них смотрится явление Трампа. Ну-ка, зеркальце, скажи, нам всю правду расскажи. Но прежде уточним модели.

«1984» и «Дивный новый мир» – два шедевра, два классических романа антиутопии, две совершенные модели тоталитаризма. При этом они разные Между выходом в свет одной и другой книги прошло 19 лет. Не так много. Но каких лет!

«Дивный новый мир» появился в 1931 — Гитлер придет к власти в Германии еще через два года, СССР был еще дальше от своего 1937 года. Вторая мировая еще не стояла в мировой повестке.

«1984» был опубликован в 1949. К слову сказать, Оруэлл был студентом профессора Хаксли. Был ли он его учеником? Вряд ли. То есть, конечно, был. Следы этого в тексте романа несомненные. Как и, возможно, учеником Замятина и, безусловно, Свифта. «1984» — плавка из апокалипсиса, только что пережитого человечеством. Опыт двух социализмов — германского национал и советско — сталинского. Оруэлловская модель тоталитаризма — «сапог, топчущий лицо человека». В свете Холокоста, Освенцима, Гулага, Голодомора она не могла быть иной.

Ни этого опыта, ни этих видений у автора «Дивного нового мира» не было. Но у него были прозрения. «Дивный новый мир» – экстраполяция не чрезвычайности, а норм западного общества, его прогресса. Сапог, топчущий лицо человека — не единственный способ достижения послушания. Тысяча способов промывания мозгов и коммерциализации духа, циничные политтехнологии, сексплуатация, оглушающие и оглупляющие игрища масскульта, экспериментальные античеловеческие науки, о которых и думать страшно — очень перспективные направления, способные привести к не худшим результатам.

«Новый тоталитаризм вовсе не обязан походить на старый, – писал Олдос Хаксли в предисловии к более позднему изданию своего романа. — Управление с помощью дубинок и расстрелов, искусственно созданного голода, массового заключения в тюрьмы и массовых депортаций является не просто бесчеловечным (никто теперь особо не заботится о человечности), но и явно неэффективным, а в наш век передовой техники неэффективность, непроизводительность — это грех перед Святым Духом. В тоталитарном государстве, по-настоящему эффективном, всемогущая когорта политических боссов и подчиненная им армия администраторов будут править населением, состоящим из рабов, которых не надобно принуждать, ибо они любят свое рабство…»

Мой компьютер неожиданно подчеркнул красным слово «депортации» в приведенной цитате, он его знать не знает. Спасибо за подсказку.

Депортация была у Трампа программный тезис №1 При этом – не столько реальная программа действий, сколько политтехнология. Кандидата в президенты не интересовали те, кого он грозил выслать — легальные или нелегальные иммигранты из Мексики. Они не голосуют. Его интересовала та белая публика, которую можно было возбудить обещаниями депортаций.

Звучало страшновато.

Диктатура фейка

«Вот так фашизм приходит в Америку» – озаглавил свою статью Роберт Каган в «Вашингтон пост». «Сравнения Дональда Трампа с Муссолини или Гитлером — общее место»,- отмечает Ларри Соммерс. Первый — ученый из Брукингского института. Второй был главным экономистом во Всемирном банке, министром экономики в кабинете Клинтона, президентом Гарвардского университета. Не какие-нибудь «писаки».

45-й президент США — фашист? Готовый диктатор?

Тут мне придется защитить Трампа. Ни то, ни другое. Цитируемые авторы, кстати, этого и не утверждают.

Чтобы претендовать на это амплуа, надо быть идейным, а не просто самовлюбленным. Своих идей у него нет, не то, что идеи фикс. Трамп готов подхватить любую идею, присвоить, довести до абсурда. И тут же забыть. Так что много чести.

Он может прихватить лозунг Линдберга или высказывание Муссолини — для него это просто слова, отчего не воспользоваться красным словцом? Его база — люди простые — так и воспринимают. Их не волнуют исторические коннотации.

«Враги народа!» – крушит Трамп прессу. У тех, кто с памятью, волосы дыбом.

В политический лексикон это словосочетание вошло в годы Французской революции сначала как кличка, потом как клеймо, потом как приговор. «Для наказания врагов народа» учредили революционный трибунал. За политические преступления полагалась смертная казнь. В том числе за «распространение фальшивых новостей, чтобы разделять или будоражить людей». («Фейковых новостей» в переводе на известный нам сленг). Новую жизнь (смерть) в опасную терминологию вдохнула Октябрьская революция. Ленин благословил якобинский террор против «врагов народа». Сталин реализовал завет первого вождя с таким размахом, что теперь черней этой пары слов в языке мало что можно найти.

Трампа не волнуют эти ассоциации. Или он их не знает. Его влечет большой стиль.

Он абсолютно безапелляционен. Говорит только о себе — о том, как он богат и знаменит и всегда добивается своего. Ключи от всех проблем у него в кармане. Он знает все и обещает еще больше. Вождь, да и только. Дуче, фюрер, чучхе?

Не обязательно. Ровно так ведет себя на базаре коробейник и рекламный агент на рынке. Исключительно превосходные степени, и ни за что не отвечает.

«Люди хотят верить, что что-то самое большое и самое великое и самое впечатляющее существует. Я называю это правдивой гиперболой. Это невинная форма преувеличения – и очень эффективная форма продвижения». Из книги «Искусство сделки». Ее теневой писец Тони Шварц рассказывает, что, когда он принес эту фразу Трампу, тот был крайне доволен.

Трамп — не разлей вода с рекламой. Он ее субъект и объект, рекламный агент и товар для рекламы в одном лице. Эта стратегия вознесла его, сделала звездой, которой можно все. Неожиданно выяснилось, что не только в сомнительном бизнесе. Феномен Трампа — не в авторитарности как таковой. Он в гипертрофированной саморекламе без тормозов и границ, которая восторжествовала на самом высшем политическом уровне. И это стало шоком.

Перефразируя Синявского, у Трампа с тоталитаризмом стилистические совпадения.

Трамп всегда на белом коне, потому что он продает имидж героя успеха. Ну, а если что не так, это система порочна, виноват микрофон или компьютер, медиа плетут козни. Вечный победитель бесконечно жалуется и разоблачает врагов народа.

И он всем грозит. Противникам, прессе, недовольным демонстрантам, судьям. Правда, пока из этого мало что получается.

«Въехав в Белый дом, Уиндрип тотчас объявил конгресс «совещательным органом» и освободил от всех полномочий. Когда члены конгресса противились, он отправлял их под запор без малейшего намека на законный процесс, что означало начало конца американской демократии». («У нас это невозможно»).

Трамп обещал «запереть под замок мошенницу Хиллари», он продолжает выкрикивать любимый лозунг на митингах своих легко загорающихся сторонников, но это уже просто речевка.

Во исполнение своих обещаний всех изгнать, никого не пущать Трамп демонстративно подписал постановление, запретившее въезд в США из семи мусульманских стран. Это – дискриминация по религиозным основаниям, вынес решение судья в Сиэттле, штат Вашингтон, противоречит законам США. Трамп шумел, грозил, обозвал судью «так называемым судьей», но, смирившись, взамен старого постановления вынес новое, отредактированное. Два других судьи — на Гавайях и в Мэриленде наложили новый запрет. «То, что делает президент, законно по определению», пытался парировать Белый дом. Его подняли на смех.

На начало конца американской демократии пока не похоже.

Американская демократия – сложная система. Упростить простую систему, стремящуюся к еще большей простоте, до фашизма можно. Сложную, где в матрицу заложено столкновение интересов и выработаны алгоритмы их сочетания и разрешения, систему, сверху донизу оснащенную сдержками и противовесами? Пока это точно не выглядит реалистичным.

Но тревога в Америке неподдельная.

В правление Обамы стало видно, что двухпартийная система сбоит. Оппозиция президенту — демократу со стороны республиканского большинства в конгрессе превратилась в саботаж. Прежде аппараты власти с трениями и взаимными притирками, но вырабатывали политический консенсус, и это гарантировало оптимальные результаты. А тут вдруг отказ за отказом. Выборный год показал, что раскол не просто глубоко политический, он социальный и массовый.

Люди и страты не могут договориться не просто о базовых вещах — о фактах.

Параллельные опросы принесли пугающий результат. У республиканцев и у демократов не только ценности разные, но и отношение к одним и тем же фактам. В своих жизненных выборах и предпочтениях люди, голосующие за тех или за других, исходят как бы из разных наборов фактов.

Общество поляризовано. И наэлектризовано. В огромной степени это результат новой информационной среды, где изощренная реклама и бронебойная пропаганда сильно превосходит «объективную» информацию.

Недовольство, страхи, фобии в обществе присутствуют всегда — как минимум, в латентном виде. Тем более в таком разноликом — разнорасовым, многонациональном, многоконфессиональном, разнокультурным. Сегодняшняя ситуация похожа на закипающий котел. Раздолье для демагога. Трамповские экстремальные приколы пришлись ко двору. Пузырь стремительно надулся – сверх всяких ожиданий. Судя по тому, как часто и невпопад Трамп напоминает публике, что победил именно он и победил «лэндслайдом», он сам до конца не может поверить в случившееся.

В ХХ веке в США хватало демагогов. Хью Лонг, Маккарти, Уоллес — самые гремящие имена. Ни один из них, однако, не добрался до Белого дома. Трамп переплюнул их всех.

В любой из предыдущих циклов кандидатура Трампа была бы экзотикой, оттеняющей так или иначе серьезность «настоящих» кандидатов. Нынче он смел их с ринга, как если бы это было представление рестлинга. Он явно превосходил соперников своей формой.

Звезда реалити шоу, он был более доходчив, чем любой политик с опытом и стажем.

Объясняется новоязом, общается твитами, то есть говорит на самом массовом языке.

Беззастенчивый хвастун — ругатель, сказитель — исказитель. Кроху успеха (случайного, даже чужого) он припишет себе и раздует до небес. Провал обойдет как несущественный.

Не стеснен ничем — ни идеологией, ни фактами, и потому имеет фору перед любым более сдержанным и старомодным конкурентом, примитивно исходящим из того, что дважды два должно быть непременно четыре.

Первый главнокомандующий, никогда не бывший ни на государственной, ни на военной службе. Ни строки в послужном списке, да и нет никакого послужного списка. И не надо. В печенках все эти государственные деятели. Надоело. Долой вашингтонскую элиту!

Зато он несет благовест богатства — оглушительно, пышно, роскошно. Его бренд — успех – ослепляет. Кто-то написал с удивлением: мол, богач стал выразителем интересов рабочего класса. Глупость какая!

«Если вас уволят прямо во вторник (то есть в день выборов. АП), я хочу, чтобы вы проголосовали. Не бойтесь, я достану вам новую работу». Интересно как? Как он вернет рабочие места, потерянные в ходе технического прогресса и глобализации? Но он обещает.

Он вообще обещает отменить все огорчения и беды («сделать снова Америку великой»). Глобальное потепление он уже отменил, во всяком случае американское участие в Парижском соглашении по климату.

Посулы ласкают слух отчаявшихся, ругань по нраву злым. И слепо верят в золотое сияние — особенно те, кому меньше всего светит в этой жизни.

Внимание, господа! На пьедестале Чемпион альтернативных фактов Дональд Трамп! Слово триумфатору!

«Я мог бы выйти на Пятую авеню и пристрелить кого-то посреди улицы, все равно мои избиратели останутся со мной».

Тоже золотые слова!

Пришествие Трампа в Белый дом доказало, что в Америке неподдельная демократия. Оно же свидетельствует: демократия в Америке куда более уязвима, чем думали прежде. Ее тоже можно схватить за одно место, и она это позволяет.

«…В каждом номере у него на кровати всегда валялось три цилиндра, две шляпы, какие носят лица духовного звания, нечто зеленое с пером, коричневый котелок, фуражка водителя такси и девять обыкновенных честных коричневых шляп». Это «Жужжало» Уиндрип из «У нас это невозможно».

У Трампа нет такого набора. На митингах он появлялся в простецкой бейсболке красного цвета с надписью «Сделаем Америку великой вновь» во весь лоб.

Любимое словцо Трампа, которым он клеймит преступно разоблачающую его прессу – «фейк». Обратили внимание? Похоже на оговорку по Фрейду. Рекламный надув, из которого Трамп состоит на сто процентов, – это и есть настоящий, высшей пробы фейк.

Фейковый защитник простых людей.

Фейковый диктатор.

Фейковый решала американских проблем.

2017 г.