Как я вложил в русско–американскую дружбу один шекель и что из этого вышло
Брандт Айерс – американец, живет в городке Аннистон, штат Алабама, глубокий Юг. Либерал. Словосочетание южанин – либерал до сих пор звучит парадоксально, не так давно оно еще было опасно для жизни. Человек с привязанностями, охватывающими весь мир. Журналист экстракласса, десятилетиями пишущий в родной газете «Аннистон стар», которую журнал «Тайм» однажды назвал лучшей газетой Америки, добавив при этом: «которую вы никогда не читали». Заливаясь веселым смехом, Брэнди – так его все зовут, от президентов до наборщиков – сам показал мне «Тайм» с этой сентенцией, вынесенной на обложку…
Забегая вперед, скажу: то, что вы дальше прочтете, – это личные истории Брандта Айерса с моими дружескими комментариями.
Наше знакомство началось при довольно драматических обстоятельствах. Шел конгресс Международного института прессы в Иерусалиме, на котором я выступил с определенным успехом, что было гарантировано не столько моим красноречием, сколько неотразимостью темы. Это было время, когда все – медиасообщество в первую очередь – завороженно следили за тем, как страна, семь десятилетий являвшая собой, по знаменитому выражению Черчилля, загадку, зашифрованную в секрет, завернутый в тайну, с пришествием Горбачева начала раскрываться. Гласность – была мировым хитом в ту пору. Надежды, которые с ней связывались, были фантастические. Эта точка зрения нынче не слишком популярна, но я и сейчас считаю, что это было самым многообещающим мгновением русской истории ХХ века, за исключением Дня Победы.
Так или иначе, после заседания с пересохшим от волнения горлом я зашел в гостиничный бар, где у стойки сидел он – Брэнди. Не заметить его было невозможно. Накрахмаленная сорочка идеальной белизны с голубым стоячим воротничком в полоску, яркий галстук с огромной булавкой – элегантен донельзя. А какая фигура! И раскатистый голос с напевной интонацией, выдававший натуру артистичную и в высшей степени доброжелательную. «Hey, Russian journalist, may I buy you a drink!» То, что он сказал, вообще-то переводится просто: «Давай с тобой выпьем!». Но я переведу американскую идиому буквально, она мне еще пригодится. «Привет русскому журналисту! Могу ли я пригласить тебя выпить?» Приглашение было как нельзя кстати.
На следующий день наступил мой черед. По программе конгресса очередное заседание происходило с выездом в кибуц. Брэнди я застал в самый неподходящий момент. Мы столкнулись при входе в туалет, и вид у него был довольно растерянный. Проблема в том, что кооперативный туалет был платный – шекель за вход, а у него при себе, как на зло, не оказалось этого несчастного шекеля. Помощь пришла из Страны Гласности. «Hey, American journalist, may I buy you a piss!». «Привет американскому журналисту! Могу ли я пригласить тебя поссать…» Простите за невольный вульгаризм, но это была наша встреча на Эльбе. Он спас меня от засухи. Я его от наводнения. Так и должно быть в нашем взаимозависимом мире. Мы стали друзьями.
Россия, как выяснилось, интересовала его давно. Два рассказа Брандта Айерса (это его колонки в «Аннистон стар») как раз про нашу страну. Первый посвящен Джорджу Кеннану – гуру российского направления американской политики, которое тот сформулировал ровно пятьдесят лет тому назад.
Джордж Кеннан как Мистер Х
Джордж Кеннан чувствовал себя крайне одиноко в ту московскую зиму 1946 года. Запертый в дипломатическом квартале 44-летний сотрудник внешнеполитического ведомства был отрезан от нормальных контактов с советскими официальными лицами и тем более с простыми гражданами, что он особенно ценил. Вдобавок он был болен и прикован к постели. Жизнь в сером городе среди серой массы неулыбчивых людей облегчали лишь его жена Аннализа и их дети. Ситуацию усугубляли глупости американской политики.
Он был глубоко погружен в историю России, литературу и размышления о национальном характере ее народа, свободно говорил по-русски и обладал умом кристальной ясности. Он много размышлял о кошмарных сталинских чистках. В них он видел тревогу и амбиции царя – убийцы, которого никто не мог сдержать.
То, что было очевидно блестящему второму номеру дипломатической миссии США в Москве и ее руководителю Авереллу Гарриману, было далеко не так ясно в кабинетах за несколько тысяч миль отсюда. Там хотели знать, почему русские не принимают их предложений.
Его первой реакцией на телеграмму из Вашингтона было раздражение. Потом в нем взял верх учитель. К постели больного вызвали секретаря. Так была надиктована телеграмма из 8000 слов о русском характере как факторе, предопределяющем поведение страны.
«Длинная Телеграмма» мгновенно обрела собственную судьбу. Она попала на глаза блестящему и, увы, отмеченному роком министру ВМС Джеймсу Форрестолу, тот дал ей ход. Ее прочли все высшие чиновники, включая президента Трумэна.
Кеннана вернули в Вашингтон, и вскоре он поселился в кабинете, который отделяла лишь одна дверь от кабинета госсекретаря Джорджа Маршалла.
Его пригласили выступить перед влиятельнейшим Советом по внешней политике, и он произнес речь, которая позже стала знаменитой статьей о Сдерживании, опубликованной в журнале Совета «Форин Афферс» под псевдонимом Х. Эта статья предопределила направление американской политики в отношении России вплоть до наших дней.
Автора этого эссе вовсе не удивило бы то, как Владимир Путин сосредоточивает в Кремле власть, информацию и поглощает разномыслие. Его нисколько не удивила бы и идеология идеализации России, при которой «чужаки» автоматически становятся объектом подозрительности и вражды.
Есть смысл процитировать ту статью 1947 года, чтобы сегодня почерпнуть из нее мудрость и понимание как нужно строить отношения с Россией, и как должно поставить себя Америке, чтобы вызвать к себе симпатии и поддержку мира.
Кеннан писал: «Главная забота (России) заключается в том, чтобы не оставить ни одного доступного уголка, ни единой щели в мировом бассейне силы незаполненными. Но если она встретит непреодолимые барьеры на своем пути, она отнесется к этому с философским спокойствием… В этих условиях ясно, что главным элементом любой политики США по отношению к Советскому Союзу должно быть долгосрочное, терпеливое, но твердое и бдительное сдерживание российских экспансионистских тенденций».
Кеннан при этом предупреждал против истерического антикоммунизма, и, в частности, против того, чтобы принимать позы крутых парней – любимой игры правого крыла в американском Конгрессе. (Как в воду глядел. Вскоре антикоммунизм выдворит его самого из внешнеполитического ведомства).
«Важно отметить, что такая политика не имеет ничего общего с игрой на публику: с угрозами, шумихой, театральными жестами, призванными продемонстрировать «крутизну». Реагируя более или менее рационально на политические реалии, Кремль в то же время становится абсолютно несговорчив, когда задеты соображения престижа».
Иными словами, глупо унижать любую страну, тем более такую могущественную, неуверенную в себе, тонкокожую, как Россия. Как тогда следует вести себя Америке? Вот его видение 1947 года.
«Это скорей вопрос, до какой степени Америка может создавать среди народов мира впечатление, что она знает, чего хочет, успешно справляется… с ответственностью мировой державы, и обладает духовной силой, способной прокладывать собственный курс среди идеологических течений современного мира. В той степени, в какой такое впечатление будет устойчиво создано, цели Русского Коммунизма будут казаться надуманными и вздорными, надежды и энтузиазм сторонников Москвы будут угасать, а внешняя политика Кремля сталкиваться все с новыми и новыми трудностями».
Первым инструментом, призванным привлечь внимание мира к себе и отвлечь его от Москвы, был План Маршалла по восстановлению истерзанной войной Европы. Этот план был разработан группой сотрудников по политическому планированию, руководимых Кеннаном.
Маршалл сопроводил объявление этого плана следующими словами: «Наша политика не направлена против какой-либо страны или идеологии, она направлена исключительно против голода, нищеты, отчаяния и хаоса. Ее целью должно стать возрождение работающей мировой экономики, что поможет созданию экономических и политических условий, в которых свободные институты смогут нормально существовать».
Президент Эйзенхауэр еще раз пригласил Кеннана в качестве главы одной из трех комиссий на «Проект Солярий». Что делать с Россией? В этом должны были разобраться эксперты госдепа, минобороны и разведки. В течение шести недель команды изучали три возможных сценария. Выдавить Россию из Восточной Европы, что было равносильно войне. Перейти черту, а это и есть война. Или избрать политику «сдерживания» по Кеннану.
Подобное упражнение никогда более не повторялось – оно бы очень пригодилось нашему следующему президенту при выработке политики на Ближнем Востоке. А тогда главы трех конкурирующих команд защищали свои тезисы и предложения в библиотеке Белого дома в присутствии президента Эйзенхауэра и высших должностных лиц дипломатического, военного и разведывательного сообществ.
Из 45-минутного заключения, которое без бумажки сделал Айк, явствовало, что ставка сделана на политику сдерживания.
С антикоммунистической волной, поднявшейся до истерических высот, и залившей Конгресс по самый купол, кеннановский аналитический гений оказался не у дел. О нем можно сказать известной фразой: «Он был прав, но прав раньше времени».
Он ушел в отставку и удалился в Принстон преподавать и писать и делал это блистательно. В последние годы к Кеннану вернулось одиночество. Он дожил до 101 года. Его изоляцию от международных дел облегчала лишь жена Аннализа. Над пожилой парой время оказалось не властно,
Но даже в этом возрасте острота ума и профетический талант не изменили ему. Он написал своему племяннику в тот момент, когда президент Буш готовился вторгнуться в Ирак: «То, что делается сегодня, это нечто такое, от чего мы никогда уже не сможем восстановить страну, которую мы с тобой знали».
+++
Сам того не зная, Брандт Айерс заплатил мой личный должок перед Джорджем Кеннаном. Эта фигура меня давно манила. Книги Кеннана на моей полке составили небольшую горную гряду, которую должно было преодолеть прежде, чем запрашивать у него интервью. Так или иначе, оказавшись в Принстоне, я на штурм не решился, но все пребывание в этом университетском городке прошло под знаком его притяжения. Вот здесь он живет, здесь работает в библиотечном зале, а здесь общается со студентами. Альберт Эйнштейн после бегства от фашизма и войны также обосновался здесь в Принстоне. И не только. Принстон дал больше нобелиатов, чем вся наша страна, прошлая и нынешняя.
Если гармония и достижима в человеческом хабитате, то именно здесь, вдали от шума и ярости повседневных забот. Красота природы и аристократичная архитектура, материальная обеспеченность и академическая свобода, покой и воля. Вообще-то истинные центры мироздания – прибежища человеческого разума и духа – не кварталы правительственных зданий, и даже не биржи и мировые банки, а университетские центры класса Оксфорда или Кембриджа, Гарварда или Принстона…
Брэнди говорит, что уже и не упомнит, сколько раз они с женой Джозефиной были в России. Джози опекала самые разные проекты американо – российского сотрудничества, в частности, гастроли театра Маяковского в США. С тех пор они тесно дружат с актерами этого театра. А еще она крестная мать трехлетней русской девочки, которую регулярно навещает в Москве. Потрясающая женщина!
В «Аннистон стар» неплохой международный отдел, что не просто редкость. Самодостаточность американцев хрестоматийна, критики называют это американской провинциальностью. Президент Буш произносит названия ряда стран с ошибками. А тут маленькая провинциальная газета считает своим долгом создать для своих читателей мировую панораму. И в ней существенное место принадлежит России. Чудеса!
Во втором рассказе Брандта Айерса его собственные наблюдения с воспоминаниями о России.
Семена снега из России
Когда в ноябре 1975 года мне предложили принять участие в организованной госдепартаментом поездке двенадцати молодых журналистов в Советский Союз, я пришел в крайнее возбуждение. Это было мое первое большое иностранное приключение.
Маргарет, ей тогда было пять лет, была встревожена. Про Советский Союз она много слышала или видела по телевидению. Советская Россия была нашим врагом, и она боялась, что они сделают с ее отцом что-то плохое. Стараясь ее успокоить, я нащупал одну из ее слабостей. Она любила снег. «Маргарет, – вкрадчиво сказал я ей, – Россия – это то место, где хранятся семена снега. Я тебе их привезу».
Сомнения у нее оставались, но ради семян снега она была готова рискнуть отцом.
Наша маленькая журналистская команда встретилась в Вашингтоне для брифингов в штаб-квартире организации Молодых американских политических лидеров, где мы узнали про советско-сиамских близнецов – партию и правительство, сросшихся спинами в единую властную систему.
Среди предупреждений, которыми нас заботливо снабдили, было – не брать с собой в багаж Библию и «Плейбой» – оба издания были равно под запретом в СССР.
Прилет в «Шереметьево» предвещал увлекательную, но мрачноватую поездку. Аэропорт напоминал огромный грязно-серый сарай с неулыбчивым персоналом, менее всего расположенным помогать вновь прибывшим. К счастью, наши англо-говорящие хозяева имели официальный статус, и вскоре мы уже ехали по улице Горького, где номер 508 в полупустой гостинице «Интурист» станет моим пристанищем на ближайшие три недели.
С той поры события длиной в 32 года – волны реформы, а ныне реакции – захлестывавшие страну, изменяли ее облик снова и снова.
Я помню, как меня удивлял официальный язык – особенно речевки о «новом советском человеке» – странном порождении системы, у которого не было ни матери, ни памяти. История для него началась в 1917 году с высадки космического корабля «Ленин», прилетевшего с планеты Маркс.
Падение системы, которая казалась такой прочной, произошло так стремительно, как никто у нас ни в правительстве, ни вне его не мог себе вообразить.
Когда я снова приехал в Москву в начале 1988 года, журналисты и официальные лица откровенно говорили об афганском тупике, как о «нашем Вьетнаме».
Пару лет спустя Берлинская стена, разделявшая два мира, выглядела так, будто ее сжевали гигантские крысы, Горбачев был все еще президент, но Советского Союза уже не существовало.
Это были годы, когда нам казалось, что Россия вот-вот освободится от печального наследия своей горькой истории и присоединится к США и Западу на залитой солнцем равнине демократии.
При горбачевской Гласности русские по крайней мере могли прочесть в газетах или узнать по ТВ нефильтрованные новости и, что еще важней, правду о собственной истории при коммунизме.
Казалось, Восток и Запад движутся вместе.
И тем не менее даже в том 1975 году отдельность России от остального мира была для меня очевидной. Эта отрезанность вызывала у меня ассоциации с американским Югом моей молодости.
У нас, у южан тоже была тяжкая история. Мы пережили опустошение войны, бушевавшей на нашей территории. Мы познали горечь поражения, лишения, изоляцию, и, что хуже всего, презрение народов с более удачной судьбой. Наложение этого опыта на несравнимо более тяжелую историю дает мне ключи к русской душе.
Как южанин, я могу понять такого рода культурную реакцию.
…Русской журналистке показалось, что я сказал, что мы боимся России. На лице у нее появилась победная улыбка, противник невольно разоблачил себя этим признанием. Я уточнил: «Да нет, мы боимся ЗА вас…» В последний вечер того моего первого визита я поделился этими мыслями с молодой женщиной – корреспондентом «Совьет Лайф». Это ведь действительно страшно, когда ночью в твою дверь может постучать секретная полиция. Она прореагировала раздраженно: «Некоторые относятся к нам так, будто мы вовсе и не люди».
Вот он – секрет популярности путинской растущей враждебности к Западной Европе и США. Он похож на Джорджа Уоллеса, который в разгар борьбы за гражданские права черных говорил белым южанам, что мы правы, потому что мы лучше, чем эти чужаки и пришельцы с Севера.
Путин разыгрывает классическую партию южного демагога, эксплуатирующего страхи и неуверенность народа, к которому история была злой мачехой.
Он вслед за Китаем исповедует новую идеологию – «рыночную диктатуру». Эта система правления позволяет свободный рынок, но подавляет демократию и свободу выражения, особенно в СМИ. Вообще-то она подозрительно напоминает фашизм или корпоративизм типа того, что ввел в обиход Бенито Муссолини в 1930-е годы с его идеей полного подчинения человека интересам государства или расы.
Так или иначе Россия и Запад разбегаются, и это будет продолжаться какое-то время.
Непохоже, что вооруженная враждебность России к Западу вернется вновь. Хотя бы потому, что нас объединяют общегуманистические симпатии. Я это остро ощутил в 1975 году, когда на прощание русские друзья подарили мне семена снега из пластика.
Маргарет с удовольствием посеяла эти семена, когда я вернулся домой. Но несколько дней спустя она мрачно сообщила: «Папа, они не растут».
*******
Мысль о том, что Россию и его родной американский Юг сближает опыт схожих исторических испытаний, – одна из выношенных мыслей Брандта Айерса. Она может показаться экстравагантной. Но мы ищем ассоциации в собственном опыте, где еще их искать? И его понимание зиждется на сочувствии.
Сравнение Путина с печально знаменитым губернатором Алабамы Уоллесом – из того же источника. Вот цитата из еще одной его колонки:
«Когда в 1985 году к власти пришло новое поколение, представленное Горбачевым с его идеями гласности и перестройки, Россия стала меняться на наших глазах. Однако реформы не сработали. Противоречия социализма, имперское бремя, непомерные военные бюджеты оказались не реформируемы. Горбачев прикончил холодную войну. Но вместе с ней наступил конец СССР и КПСС.
Россия, которую унаследовал Путин, напоминала паралитика-гиганта, который яростно пытается и не может привести в движение свои руки и ноги. Боль и горечь заглушали все остальные чувства.
Путин нашел источник этой боли – в настырных журналистах и унизительной политике США и Европы. Он играет на исторических страхах своего народа – то, что в свое время и на своем месте делал Джордж Уоллес».
Следующая главка как раз про Джорджа Уоллеса. К слову сказать, он был паралитиком – после того, как пуля убийцы достигла своей цели, но лишь наполовину. Уоллес выжил, однако вся нижняя часть его тела от поясницы осталась недвижима. С той поры передвигался он только на коляске, что, впрочем, не сделало его менее напористым и агрессивным. «Я парализован лишь наполовину!» – орал он на митингах к восторгу своих сторонников, которые прекрасно понимали, что он хотел этим сказать. Правительственные жлобы, просиживающие кресла в Вашингтоне и ничего не делающие для народа, – вот, кто настоящие стопроцентные паралитики… С этим были готовы согласиться все.
Помните героя фильма Скорцезе «Таксист» в исполнении де Ниро? Прототипом для него послужил стрелявший в Уоллеса 21-летний Артур Бремер. Суд присяжных штата Мэриленд, где было совершено покушение, приговорил его к 53 годам тюрьмы, то есть до 2025 г. В конце прошлого года Бремер был отпущен на поруки за хорошее поведение.
Брандт Айерс описывает одну встречу с Уоллесом. Попробую поставить эту камерную сцену двух столь разных алабамцев в более широкий контекст.
Сейчас в это трудно поверить, но к 60-м годам ХХ века США – светоч демократии и самая футуристическая страна мира, сохраняла на части своей территории – на американском Юге – остатки самой архаичной системы на Земле. Расизм был прямым наследником рабовладения. Рабовладение было побеждено в ходе гражданской войны Севера и Юга. Расизм остался не просто де факто, но и де юре.
Один человек – один голос. Это азбука демократии. Негры на американском Юге не голосовали. Они людьми не считались. Объявление у входа в парк «Неграм и собакам вход воспрещен» не было скверной шуткой. Такое было в порядке вещей. В автобусе негр: старик или беременная женщина – должны были уступить место любому белому. Негры не могли претендовать на равное место в жизни – в самом буквальном смысле слова. Сегрегация – была не ругательным словом, а нормой, свято соблюдавшейся в школах, университетах, при приеме на работу.
Борьба за гражданские права черного населения стала главным содержанием американской жизни в те годы. В ней были свои герои и святые: маленькая черная девочка, которая под улюлюканье расисткой толпы шла в сопровождении федеральных агентов в до того лилейно белую школу… Три молодых активиста – двое белых и один черный – едва ли не заживо зарытые в землю штата Миссисипи… Ну и, конечно, Мартин Лютер Кинг… Идолом и вождем расистской реакции был Джордж Уоллес. «Сегрегация навсегда!» – заявил он в своей инаугурационной речи. Четырежды избранный губернатором (1962, 1970, 1974, 1982 г.г.) – в своем штате Алабама он был царь и бог. Вплоть до того, что в 1964 году он посадил на сей пост свою жену… И он стал общенациональной фигурой. Четырежды (в 1964, 1968, 1972 и 1976 г.г) он баллотировался в президенты США, собирая миллионы голосов. За его откровенно расистскую программу голосовали отнюдь не только на Юге…
Из этой истории есть несколько уроков. Главный и позитивный – то, как Америка сумела совладать – во всяком случае, на политическом уровне – с проблемой, которая казалась неизлечимой. Фактически это была настоящая Реформация – законов, порядков, традиций, духа. Начиная с братьев Кеннеди, ее в течение нескольких десятилетий последовательно и бескомпромиссно, невзирая на жертвы, проводила федеральная власть и лидеры Нового Юга – такие, как губернатор Джорджии Джимми Картер. Другой, весьма поучительный урок: как уязвима демократия и как легко она превращается в орудие узурпации в руках умелого демагога. Игра на ожиданиях толпы, на ее страхах и предрассудках – очень эффективное средство. Вот это и есть феномен Уоллеса, о котором и рассказывает Брэнди.
На ринге с Уоллесом
Принципиальному противнику Уоллеса, мне было любопытно посмотреть, как он изменился со времени прошлых кампаний. Шанс представился, когда в ходе праймериз 1974 года наша редколлегия интервьюировала кандидатов на главный пост в Алабаме. Раньше, приходя в «Стар», он направлялся прямиком к наборщикам, верстальщикам, типографским рабочим. Там были его голоса. В ньюзрум и в кабинетах, где готовились редакционные мнения, ему ничего не светило, он и не думал туда заходить. Зато в остальной части здания он чувствовал себя как дома. В этом году все было иначе.
Губернатора Уоллеса на коляске вкатили в мой кабинет в четверг днем 28 марта. Беседа началась трудно. Физически ощущалось, что между нами пропасть. Возможность разрядить обстановку дала книга Нила Пирса «Самые Южные Штаты Америки». В ней Нил довольно пространно процитировал меня – что я думаю об Уоллесе вне темы расизма. Я отчеркнул цитату и передал книгу Уоллесу. Он прочел, посмотрел на меня довольно доброжелательно и сказал: «Черт побери, Брэн…дит, не так уж мы и далеки друг от друга». Его реакция дала мне возможность задать вопрос, который не задашь в формате «Встреч с прессой».
«Мы не должны бы быть слишком далеки, Джордж. – сказал я.- Ты всегда говорил, что ты на стороне маленького человека. Мы в «Аннистон Стар» тоже. Я унаследовал эти принципы от отца. Он всегда говорил: «Долг газеты быть защитником самого беззащитного из ее подписчиков». Наша политика – ее начал отец, а я продолжаю – защищать дело маленького человека. Но, Джордж, не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, как выглядит этот «маленький человек» в Алабаме, на американском Юге, во всех Соединенных Штатах. Это черный человек. Мы старались дать ему голос, быть на его стороне, потому что более бесправного существа в стране не было и нет. А ты, Джордж, никогда этого не делал. Почему?»
Уоллес молча уставился на свои бесполезные ноги. Пауза затянулась. Никакого ответа. Ни острой реакции опытного полемиста, ни длиннющих разъяснений, в которых можно утопить аудиторию, ни попыток прикрыть древнее зло ссылками на традицию или канон. Он не обманывал, не извинялся и не оправдывался. Это был не его стиль. Мне кажется, я увидел в лице Уоллеса, в его ответе без слов невольное признание того, что победы достались ему слишком большой ценой, и что в глубине души он, может быть, хотел бы, чтобы все было немного по-другому. Однако политик – всегда политик, он должен использовать любую ситуацию. Встреча закончилась, и я проводил его до машины. Его мощные руки крутили колеса коляски. У машины он взял мою правую руку в свою левую и, глядя снизу вверх мне в глаза, сказал: «Я надеюсь, Брандт, что на этот раз ты поддержишь меня. Это поможет укрепить мой дух».
Как отвечать на просьбу паралитика? Что можно сказать человеку, который отстаивал все самое ненавистное в жизни нашего Юга? Человеку, который менялся, но чья непростительная демагогия отбросила страну далеко назад. Человеку, которого и в мыслях не было поддерживать… «Я тебе обещаю одну вещь, – сказал я. – Мы не сделаем ничего, что могло бы задеть твои чувства».
Фирменное чувство юмора Джорджа Уоллеса запечатлелось на подписанной им фотографии той встречи. На ней мы выглядим, как два боксера, которые, сойдясь в центре ринга, только-только коснулись друг друга перчатками. Он написал: «Нет таких проблем, которые мы не могли бы разрешить. Если, конечно, глядеть по-моему.»
Узнаю Уоллеса образца 1966 года, еще твердо стоящего на ногах и яростно швыряющего дротики и копья в либералов и федеральное правительство. Я имел дерзость прийти на его митинг в Оксфорде – городке-близнеце моего родного Аннистона. Невозможно ощутить дух кампании, не вдохнув его непосредственно, и Уоллес меня не подвел. «Ну а где был этот либеральный редактор «Аннистон Стар», когда вам поднимали налог на коммунальные расходы? – вдруг воскликнул он. – Так вы знаете, где он был? – многозначительная пауза. – Он сидел в баре и потягивал чай, причмокивая!» И он даже изобразил это причмокивание – к вящей радости толпы.
Восемь лет спустя на памятной встрече в «Аннистон Стар» я возвратил ему должок. «Ты ведь тогда солгал людям, Джордж. И ты знаешь, что солгал. Ты доподлинно знаешь, что это был не чай…» Удар он принял достойно – промолчал. Честь, которую он мог оказать очень немногим политикам и никогда – журналистам.