Самое время уточнить, какие отношения связывают Брандта Айерса с «Аннистон Стар». Это его газета. Не только в том смысле, что он ее первое перо. Он ее издатель и владелец.
Айерсы – знаменитая и чтимая в здешних краях фамилия. Отец Брандта по кличке «Полковник» был офицером во время первой мировой войны, но прозвище получил не за это. Так его прозвал его друг губернатор Том Кимби, чьей избирательной кампанией он руководил. Он прославился на разных поприщах, помимо политики, был врачом, фармацевтом, предпринимателем – даже миссионером в Китае. Но, может быть, главной миссией он считал то, что делает в родном городе и штате. Либерализм – это свобода знать, а он был убежденным либералом. Каким бы медвежьим углом ни был Аннистон, Алабама, его сограждане должны быть в курсе всего, что происходит вокруг – в штате, в Штатах, в мире. Газета «Аннистон Стар», которую он основал и редактировал 54 года до самой смерти в 1964 году, была важной частью этой миссии.
От отца Брандт Айерс унаследовал и газету, и миссию. Он построил новый дом для редакции за тридцать миллионов долларов, для чего пригласил молодого архитектора из Нью-Йорка со своим видением. Молодой архитектор из Нью-Йорка увидел редакционный дом как современный вигвам, вернее деревню из нескольких вигвамов, соединенных друг с другом в форме трехконечной звезды. В одной линии разместилась собственно редакция, в другой службы рекламы и распространения, в третьей типография, в которой печатаются многие издания штата. По мере необходимости нетрудно пристроить и новые модули. Вигвамы стоят прямо в лесу, так что олени из чащи подходят к огромным стеклянным стенам и смотрят, нимало не смущаясь, как журналисты сражаются с вечной горячкой.
Ранее я написал, что Брандт Айерс – владелец и издатель «Аннистон Стар». С некоторых пор это не совсем так. Он ее издатель, но уже больше не владелец. Брэнди и его сестра – наследники своих именитых родителей, передали все акции в распоряжение специально созданного некоммерческого фонда «Айерсовский Институт общинной журналистики». Общественный статус, решили они, надежно гарантирует миссию независимого и качественного информирования и просветительства, завещанную отцом, на будущее.
В следующей главке речь пойдет о Джимми Картере – одном из самых противоречивых президентов в новейшей истории США. Он был самым неизвестным из претендентов 1976 года, самым неопытным, и даже наивным. И тем не менее выиграл гонку за Белый дом – у куда более титулованных и известных. У него один из самых высоких IQ, он трудоголик и порядочный человек. Все это он доказал весьма убедительно в своей послепрезидентской жизни, активно участвуя в разрешении глобальных кризисов и миротворчестве, за что был награжден даже Нобелевской премией мира. Но что поделать с репутацией президента – неудачника, которая тянется за ним шлейфом! Полная противоположность Рональду Рейгану – «тефлоновому президенту», к которому ничто дурное не приставало… Конечно, на старте ему сильно повезло. Джимми Картер пришел в Белый дом после Вьетнама и Уотергейта на волне разочарования публики традиционными политиками. А под занавес ему сильно не повезло. Когда безбашенные иранские студенты захватили американское посольство в Тегеране – это было нечто невиданное в международных отношениях. Что делать – послать коммандос? Картер дал добро на операцию по спасению заложников. Как назло, поднялась песчаная буря, и вертолеты не вышли к цели, заплутав в пустыне. Позор!.. Объявлять войну Ирану? Несоразмерно и глупо. То есть, сейчас-то нас не удивить непредсказуемой логикой терроризма. А тогда это было в новинку. И шизофренический беспредел новых врагов США, и беспомощность американского гиганта. А американская общественность волнуется и негодует. И обвиняет в бездеятельности своего президента. Слабак… Неудачник…
Как складывается историческая судьба и репутация политика? Как соотносятся его дела и имидж, сколько весит в политике фактор удачи? Что и сколько зависит от личности, от человеческих качеств того, кто занимает высший пост, имеющий к тому же тенденцию превращаться в башню из слоновой кости, а сколько от обстоятельств? Кто он – чиновник или лидер в первую очередь? Мы редко об этом думаем.
У Брандта Айерса были свои отношения с Джимми Картером, они оба южане. То, что он описывает, происходило еще до кризиса с заложниками.
Джимми Картер. Дни отчаяния
Президентство Джимми Картера вознесло южан на самую вершину гордости, чтобы потом низринуть с нее – в пучину унижения и отчаяния. Президент-южанин означал, что каинова печать греха и отчуждения смыта со лба, и что нация приняла Юг в свое лоно. В ту весну 1979 года крайне встревоженный неспособностью президента оправдать массовые надежды, я отправился в Белый дом, чтобы поговорить накоротке с его старшими сотрудниками.
Мне важно было донести в его коридоры настроение улицы. В моей парикмахерской – этот институт общественного мнения я про себя называю Университетом здравого смысла – сразу же ощущалось, в каком глубоком пике находится дух страны. Подскочила инфляция, на бензоколонках росли хвосты очередей, а правительство и конгресс топтались в нерешительности. Первым, с кем я встретился, был человек, чьей должностной обязанностью было держать руку на пульсе общественного мнения, Пэт Кэделл. То, что я ему сказал, было ему известно. «Люди предоставлены сами себе, они не чувствуют никакого руководства из Белого дома. Что с вами, братцы, происходит, черт подери?» Он сказал, что его опросы общественного мнения говорят то же самое, и добавил: «Поговори с Розалин». Не с президентом, а с его женой. Много лет спустя, уже после Нобелевской премии мира, во время перерыва на конференции «Жилище для человечества» в Аннистоне, на которой он председательствовал, Джимми признался: «Она лучший, чем я, политик. Она ее больше любит». Политик, который не любит политику? Как мне пришлось открывать раз за разом, Джимми Картер – сложный человек.
В следующий заход в Белый дом я находился в кабинете Джеральда Рафшуна, директора по связям с общественностью, когда раздался звонок. Положив трубку, хозяин кабинета сказал: «Розалин ждет тебя в Комнате с картами. Чтобы я не потерялся, Джерри проводил меня по подземному переходу, ведущему из Старого административного здания в Комнату с картами – на первом этаже у юго-западного крыла резиденции. Розалин была уже там, миниатюрная и миловидная, на лице смесь сомнения, ожидания и тревоги. Это такой женский тип, который делает ее обладательницу более хрупкой, чем на самом деле. После короткого обмена любезностями мы сели. С ее стула с высокой прямой спинкой открывался вид на карты, по которым Франклин Делано Рузвельт следил за ходом второй мировой войны. Она спросила, что меня волнует. В ответ она услышала не слишком патриотичный спич о низком уровне национального духа. Заключил я следующими словами: «Розалин, президент – глава американской семьи, так люди привыкли смотреть. Когда семье плохо, когда она страшится чего-то или не уверена в себе, как это сейчас и происходит, мы ждем, что глава семьи усадит всех на кухне и напомнит всем, кто мы такие. Скажите нам, что делать».
Ее ответ меня поразил. «Брэнди, что мы можем сделать? Джимми не знает». Эти два простых предложения словно выбили табуретку из-под стихийной веры – быть может, и странной для 44-летнего человека – но которая у меня точно была. Что существа высшей породы занимают центр нашей общественной жизни, который размещается здесь, в Овальном кабинете. И что этот центр защищен и прочен. Мне могут возразить, что двойная агония Ричарда Никсона и Линдона Джонсона в немалой степени демистифицировали институт президентства, но я все еще верил в силу, исходящую от президентской печати. Наверное, потому что я хотел в это верить. Позже мне предстояло убедиться в уязвимости каждого, кто окажется в Овальном кабинете. А тогда, надеюсь, что выражение моего лица не выдало шок, который я испытал. Чуть придя в себя, я ответил: «Розалин, вам стоит организовать череду обедов, пригласив на них людей авторитетных, тех, кто может здраво судить о состоянии страны, и кто не побоится сказать президенту все начистоту». Она согласно кивнула, и поставила точку в беседе: «Можете подготовить список?».
Что я немедленно и сделал. В Старом административном здании на помощь мне пришла светлая молодая голова Линда Пик – помощница в департаменте общественных связей. Ей-то я и продиктовал ряд имен. Заветный список включал корреспондента CBS Чарльза Кюро и главу одной из самый респектабельных служб, изучающих общественное мнение, Дэниела Янкеловича. Увидев список, Пэт Кэделл немедленно и решительно вычеркнул Янкеловича: «В этом Белом доме будет только одна служба общественного мнения». Он поразил меня тогда как человек блестящий и абсолютно аморальный. Даже внешне – белой прядью волос в густой черной шевелюре – он напоминал скунса. Он, безусловно, выделялся в компании доброжелательных выходцев из Джорджии – о себе он думал куда больше, чем о судьбе президента.
Вернувшись в свой номер в отеле «Мэдисон», – голова кругом от событий дня – я, глядя в зеркало, задал себе вопрос: «Неужто, это одно из тех мгновений, которые меняют весь ход жизни?» Я не знал, что нас ждет, но мысленно воспарил высоко. Это чувство мистического ожидания лишь окрепло, когда на следующий день президент Картер, увидев меня на встрече в Восточной комнате, бросил: «Я так понимаю, что ты придешь к нам сегодня на ужин».
…Опытом, который поменял бы течение жизни, это не стало. В Кэмп-Дэвиде состоялся домашний саммит, увенчанный возможно, самой блестящей и решительной речью за все президентство Картера…Следом он перетряс кабинет министров – долгожданная мера, отправив в отставку таких министров, как Брок Адамс и Джо Калифано. И … все. Больше никаких драматических шагов, укрепляющих дух нации. Следующая новость, пришедшая из Белого дома, заключалась в том, что первое семейство отправляется в круиз вниз по Миссисипи. Диагноз был поставлен, но лечение не последовало. Доктор уплыл на пароходе в отпуск.
4 ноября иранские студенты захватили наше посольство в Тегеране, и по мере того, как кризис без конца вытягивал все жилы, президент выглядел все более деморализованным и все менее собранным. Финальные месяцы президентства были отчаянными…
+++
Следующая главка – о встрече с Биллом Клинтоном в разгар «дела Моники Левински». Ну и дела, и смех и грех. Какое вообще отношение имеет секс к демократии? «Овальный секс»… ха-ха. Да каждый второй, если не первый, обладатель высокого кабинета знает, что это такое… Что за лицемерие? Любовницы, интрижки – то, что украшает французского президента, ставит американского президента перед угрозой импичмента. И тоже ведь так было не всегда. Джон Кеннеди был секс-символом не менее безотказным, чем Билл Клинтон. Но кто-нибудь бросил в него камень? А Клинтона чуть не забили камнями. «Убить Билла!» Ханжество, двойные стандарты…
В американской демократии, конечно, немало экзотики. Пересчитывать столько раз голоса во Флориде, чтобы избрать Джорджа Буша-младшего! Нет, в ней точно есть грехи почище секса.
Если первая на нашей памяти попытка импичмента президента США была трагедией – за Никсоном тянулось преступление политического канона, то вторая – не иначе как фарс. Не так ли? Но, между прочим, по нашим меркам, подслушка противников – тоже не бог весть какое политическое преступление. Попробуйте на этом основании снять с работы хотя бы районного милицейского начальника. Значит ли это, что наша демократия более здоровая?
Демократия – это не награда, это скорей узы. Власть, дай ей волю, тяготеет к абсолютизму и вседозволенности – нам ли этого не знать. Регламент и прозрачность навязывает ей демократия. И развитие демократии – это когда регламента и прозрачности становится все больше (чтобы произвола было меньше). Развитая демократия – это когда то, что позволено быку, не позволено Зевсу. Маленькое пятно на платье Моники Левински – и гигантское на репутации Билла Клинтона это подтвердили самым буквальным способом.
Глоток на ночь с Биллом Клинтоном
Белый дом в тот вечер 12 февраля 1998 года был тих и безлюден. Это был день рождения Линкольна, праздник, который широко не отмечается, и так получилось, что мы – моя жена Джозефина, дочь Маргарет и я были единственными гостями первого семейства – Билла и Хиллари Клинтон.
После ужина мы находились в знаменитом Соляриуме. Клинтоны облюбовали эту комнату для себя. В ней всегда много солнца, к тому же она расположена на отшибе – это отличало ее от других, более официальных помещений – Королевской спальни, Линкольновского номера и других. В портретной галерее, украшавшей лестничный проход, мелькнула лишь одна мировая фигура – Ицхак Рабин.
Сначала мне показалось это даже унизительным. Что за странная прихоть – выбрать картины, которые посетителю не узнать? Но, поразмыслив, я решил, что это по-своему логично – в доме, который по определению не дом, а скорей музей или символ, окружить себя картинами, дорогими именно для тебя.
Эта комната была знаменита отнюдь не интимными подробностями. Именно здесь состоялась беседа Эйзенхауэра с Джоном Фостером Даллесом за несколько недель до того, как Айк занял свой пост. Тема – отношения с Советским Союзом в свете смерти Сталина и начинающихся волнений в Берлине. В наследство Айку перешла доктрина Трумэна, сформулированная Джорджем Кеннаном, смысл которой сводился к сдерживанию советской экспансии и нанесении поражения коммунизму методами экономического и дипломатического давления, прибегая к силе лишь в случае крайней необходимости. Даллес склонялся к военной стратегии, сформулированной Полом Нитце, целью которой должно было стать выдворение Советского Союза из Восточной Европы. Эйзенхауэр ответил: «Завоевывать нужно умы и сердца людей».
Я уже писал, как из правительственных учреждений, имеющих отношение к защите национальных интересов, были составлены три сборные. Им было поручено изучить вопрос. Кеннан возглавлял одну из команд. Когда альтернативы были сформулированы, Айк поддержал план Кеннана. Бывший пятизвездный генерал высказался против военной стратегии. Теперь вы знаете, почему этот Проект получил название «Соляриум».
Тема, которую мы обсуждали с Клинтонами в этой комнате Белого дома, может быть, не поднималась до таких высот, но тоже была существенна: как помочь рабочему люду – жертвам глобализации. Я как раз направлялся на конференцию с такой повесткой дня в Дичли Хаус – мыслительный центр близ Оксфордского университета. Мы с президентом согласились, что в том, что касается ранней экономической революции, промышленной революции, породившей тресты и монополии, от которых страдают как рабочие, так и малые предприятия, решения возможны. Эти решения по силам национальным правительствам, и кое-какие из них уже приняты. Однако независимо ни от кого явление обрело планетарное измерение. И что делать с этим, уже не знает никто.
Несмотря на широту ума президента и его всем известную увлеченность мировыми решениями, его воображение было бессильно предложить необходимое лекарство. Фактически мы сложили руки, положившись в конечном счете на невидимую руку глобальной экономики или на мировых лидеров будущего. Переложив принципиальную задачу на плечи докторов будущего, мы принялись обсуждать, что же делать, пока помощь задерживается. Тут вмешалась Хиллари. «У нас в экономическом докладе были кое-какие идеи», – сказала она и отправилась за документом. Вскоре она вернулась с перевязанной тесемкой папкой толщиной в два дюйма. Быстро проглядев содержание, она воскликнула: «Вот то, что нам надо, на 100-й странице». Там излагались паллиативные решения типа профессионального переобучения.
Вскоре после этого, сославшись на зимнюю простуду, она ушла, а президент повел нас на экскурсию по особняку, большая часть которого была мне знакома по предыдущим визитам в качестве «внештатного советника» президентов Картера и Клинтона. Именно тогда призрак, с некоторых пор поселившийся в этом доме, дал о себе знать. Три недели назад имя Моники Левински, стажерки, с которой у Билла Клинтона был короткий сексуальный контакт, стало притчей во языцех. Стоя перед своим письменным столом в Овальном зале, президент показал рукой на высокие окна с видом на Розовый сад, и сказал: «Ну, как можно заниматься сексом при таких окнах!?» Одно из окон, как раз за его письменным столом, имело особый смысл для президента. Иногда поздно вечером он разворачивался креслом к этому окну и из темноты своего кабинета пристально вглядывался через Потомак туда, где с того берега реки на Белый дом глядел со своего монумента автор Декларации Независимости Томас Джефферсон. Так что предположительно они могли встретиться взглядами.
Оказавшись в святая святых личного пространства президента – в семейной столовой и в забитом рабочем кабинете, Джозефина и Маргарет переглянулись так красноречиво, что слов и не понадобилось. «Это было здесь». Так оно и было, как позже с порнографической дотошностью подтвердила и с шокирующими подробностями разгласила команда расследователей специального прокурора Стара. Корпус национальной прессы уже объявил, что президенту пришел конец, хотя обозревателей и смущала бесчувственность публики, скандал ее не заводил. Широкой публике было давно известно, как расцветало обаяние Клинтона в присутствии женщин. Его репутация «дамского угодника» не была открытием. Те из нас, кто, как и я в 70 – 80-е годы активно участвовал в антисегрегационном движении и ратовал за Новый Юг, делали ставку на него, веря, что он будет хорошим президентом. Конечно, мы слышали про его подвиги на женском фронте и волновались, не повредят ли они его шансам на избрание. Ультраправый миллиардер из Питтсбурга Ричард Меллон Скэф потратил миллионы долларов, чтобы подорвать репутацию Клинтона. Журнал American Spectator получил 1,3 миллиона долларов на свой «Арканзасский проект», целью которого было забросать Клинтона грязью. Кстати, Пола Джонс, распечатавшая уста Моники Левински, была открытием и порождением журнала Spectator, посвятившим ей серию статей.
Однако публика, которая, как принято считать, охотно верит всему, что говорят и пишут про политиков, похоже, готова была закрыть глаза на мелкие интрижки, коль скоро обладатель высокого кабинета справляется со своей работой, а Клинтон, в их глазах, справлялся с ней хорошо. Экономика энергично развивалась, госдолг сокращался, он, как и обещал, реформировал систему социального обеспечения, и страна ни с кем не воевала. Президент, однако, не знал, чем закончится для него эта история, и сама мысль о том, что его семья узнает, что слухи верны, была для него нестерпима. Увы, они были верны, и президент должен был пройти через немыслимое публичное и личное унижение, непереносимое даже для таких сильных и уверенных в себе людей, как Клинтон. И он ушел в отказ, он все отрицал. Что этот отказ и это испытание говорят нам о характере человека?
Если собрать воедино мнения популярных психологов, страстных противников и сторонников, возникнет портрет сложного и противоречивого человека, сотканный из слабостей и силы. Детство его прошло без мужского примера, который помог бы подростку выработать внутренний компас. Его отец, бродячий коммивояжер, разбился в автокатастрофе близ маленького городка Хоуп, в Арканзасе, еще до того, как Билл мог его узнать. Его отчим оказался агрессивным алкоголиком в Хот-Спрингс, Арканзас, – курортном городке, созданном для того чтобы забыться и отмокать – в источниках целебной и не очень целебной воды – в барах и казино. В этом окружении Билл Клинтон рос, демонстрируя качества признанного вожака, талантливого музыканта и блестящего студента. Джорджтаун, Йелль и Оксфорд сильно расширили кругозор выходца из бедного южного штата. Однако интеллект и обаяние не слишком помогли ему в первом же испытании его характера, когда он получил повестку с призывом в армию во время Вьетнамской войны. По-мужски было бы заявить, что он отвергает призыв из принципа. Он поступил по – иному. Избежать призыва помогли ему сомнительные свидетельства и связи.
Куда более тяжелый моральный выбор стоял перед ним в тот февральский вечер, который мы провели с ним. Его отпирательства рушились под напором Кеннета Стара, своей безжалостностью напоминавшего инспектора Жавера из «Отверженных» Виктора Гюго. Когда пленки неопровержимо доказали, что у президента со стажеркой был оральный секс, он был вынужден сделать свое стыдное признание семье, стране и миру.
Доклад комиссии по расследованию был так подробен, будто ставил своей задачей потрясти воображение комплекующего старика. Это было нечто запредельное по своей низости.
Билл Клинтон стоял голый перед всем белым светом. Месяц за месяцем, пока конгрессмены подбирали и шлифовали статьи, подходящие для импичмента, его мораль, его порядочность, его сексуальные предпочтения, даже размер и форма его члена – дотошно обсуждались во всех кулуарах страны. Предав семью и друзей, которые его поддерживали и в его отказе, он остался один-одинешенек в окружении своры борзых и гончих – врагов и прессы.
Удар за ударом, что обрушивались на него, были способны поставить на колени и заставить молить о пощаде даже очень сильного человека. Либо сжечь все внутри холодным огнем ненависти. Жажда мести могла подтолкнуть к выводу, что врагов надо уничтожить любыми способами. Он избежал этого искушения по двум причинам. Два спикера палаты представителей Конгресса вынуждены были уйти в отставку – у обоих всплыли адюльтерные истории. Вторая причина – здравый смысл публики. Раньше, чем национальная пресса, люди почувствовали, что это политический суд Линча. «Ничего не могу сказать по поводу его морали, но он не делал никому зла, и он хорошо делает свою работу» – так они рассуждали. Клинтон выдержал это чудовищное давление с достоинством, не опустился до мести и работал как надо. Поразительное дело – за то время, что шла процедура импичмента, уровень одобрения его общественностью вырос, а некоторые из его рьяных противников в конгрессе потерпели поражение. Сенат его оправдал – ровно год спустя после той нашей встречи. А когда он покидал свой пост, его рейтинг превосходил аналогичный рейтинг Рональда Рейгана. Избранная им в дальнейшем роль барабанщика, который выбивает из миллиардеров деньги на борьбу с голодом и нищетой в мире, добавляет еще один штрих в характер этого человека.
Впрочем, все это еще было в будущем, когда мы трое плюс «Бастер» – семейный любимец лабрадор – ретривер завершали экскурсию по уютному и интригующему личному кабинету президента на семейном этаже. Ему хотелось выговориться, излить то, что было внутри. Он старался сдерживать себя, но было видно, как он зол и подавлен. Было уже за полночь, но он никак не мог освободиться от гнета того, что его ждало: череда выматывающих показаний, которые ему придется давать, пресс-конференции, нескончаемые согласования с аппаратом Белого дома и личными адвокатами. Он оказался в роли Гулливера, опутанного тысячью веревок, связанного по рукам и ногам лилипутами ни за что ни про что. Я был в ужасе от услышанного. Джозефина с ее женским шестым чувством говорит, что уловила в его интонации оттенки раскаяния.
Срочный звонок вызвал его наверх, и мы с Джозефиной отправились в выделенный нам Линкольновский номер. Оставишись одни, мы лишь молча переглянулись. Первым нарушил тишину я: «Господи, я бы сейчас все отдал за хороший глоток бренди». И в этот момент раздался стук в дверь. Это был президент. «Г-н президент, – сказал я, – я знаю, что здесь много раз останавливался Уинстон Черчилль. Но когда ему требовалась некая малость, чтобы достойно завершить вечер, так сказать, накрыть его колпачком, что ему приходилось делать в этом доме?»
Улыбнувшись, президент сделал жест: «За мной». Самый могущественный человек на планете повел маленькую делегацию, состоящую из не слишком известного издателя, его дочери и Первой Собаки, к которым позже присоединилась и Джозефина, на Первую Кухню. В поисках колпачка, накрывающего вечер, он заглянул в шкаф – на уровне самой верхней полки. Затем подставил переносную лестницу и, взгромоздившись на третью ступеньку, извлек из глубины цветную коробку тикового дерева. Спустившись, наконец, с лестницы, к моему облегчению, он извлек из коробки бутылку 100-летнего ирландского виски – подарок премьер-министра Берта Ахерна. Президент разлил виски по стаканам – себе на донышко, мне от души. Мы чокнулись, я сделал долгожданный глоток. О, УЖАС! Ничего хуже я не пил никогда.
Великолепный виски протух. Потом я подумал про этот злосчастный год, не метафора ли это клинтоновского президентства?
+++
Лыко в строку. Этим летом я встретился с собственной дочерью в Нью-Йорке. Последние десять лет она трудилась в миссиях ООН в различных темных углах мира – от Косова до Гватемалы, а сейчас работает в Страсбурге в Совете Европы. Идею провести какое-то время вместе мы вообще-то обговаривали, но из-за напряженности ее графика скорей абстрактно. В один из вторников мая она позвонила. «Что ты делаешь в эту пятницу,- спросила она самым будничным тоном.- Ты не хочешь встретиться со мной в Нью-Йорке?.. У меня будет длинный уик-энд, и я хочу его провести там».
Вот чем отличаются наши поколения. Улицы Москвы, дачные места в Подмосковье, куда мы дружно устремляемся в конце недели… Естественная граница моего мира – сто километров. Поездка в другую страну – почти эпическое приключение, предприятие, требующее сложнейших решений – визы, билеты, деньги. (Между прочим, в советские времена на это требовалось Решение Инстанции – чистая реплика Божьей воли!). Мир нынешнего поколения – это действительно весь мир. Все достижимо. Билет на самолет, гостиница? C Интернетом все это буквально на кончике пальцев. И нечего им рассказывать бабушкины сказки про времена, когда деньги были деревянные, зато занавес железный. Они знают, как заказать билеты на малобюджетные авиакомпании и как добыть гостиничный номер со скидкой… В общем на следующий день я получил от дочери уведомление о том, что мне выписан билет по маршруту Москва – Нью-Йорк плюс еще пара точек с окончательным возвращением из Страсбурга в Москву. Билет электронный, даже ехать за ним не надо, достаточно предъявить паспорт при вылете в аэропорту. При этом денег он ей не стоил, дочь приобрела его на накопленные от предыдущих поездок мили.
Это присказка. А в ньюйоркской сказке оказался сюжет, завернутый в самую будничную обертку.
– 141, Лексингтон авеню, угол 28-й стрит. Запиши этот адрес, я уже улечу, мне во вторник на работу, а ты должен зайти туда в среду,- продиктовала мне диктатор – дочь.
– И что я там потерял? – надо же как-то сопротивляться диктату.
– Это химчистка, я сдала там замшевую сумку.
– Такое важное пятно, что его можно отчистить только в Нью-Йорке?
Мой юмор не высек даже искры, утонул в дыре между поколениями. В Страсбурге ей некогда, а может, там и такой чистки нет. Да и вообще, что тут такого?! Европейцы в ту пору летели в Нью-Йорк стаями просто на уик-энд на шопинг. За морем телушка – полушка. Цены на модный ширпотреб здесь ниже подчас в два-три раза. А про рубль – перевоз все давно устарело, особенно когда доллар ослаб, а евро силен как никогда.
Химчистка «Превосходные кожи» на углу Лексингтон авеню и 28-й стрит ведет себя так будто это вершина мира – в своей, естественно, нише, каковой является чистка кожаных и замшевых изделий. Сертификат с титулом «№1 в Нью-Йорке» от 6 января 2005 года на видном месте не оставляет в этом ни малейших сомнений. За прилавком сами владельцы. Мистер Розен уточняет: «Наш бизнес существует с 30-х годов. Нет-нет, я здесь только с 50-х…». Пока миссис Розен сверяется с накладными в поисках моей сумки, я озираюсь по сторонам. На стене визитные карточки заведения самой высшей пробы – портреты с благодарственными автографами, которые невозможно не узнать. Исаак Стерн: «Наилучшие пожелания и благодарность «Превосходным кожам»… Фрэнк Синатра…Чарли Паркер… «Восхитительный» (прижизненный титул) Лайонел Хэмптон… Все благодарят за превосходную чистку. И… бриллиант в этом жемчужном ожерелье:
«Марвин и Ли Розен. С наилучшими пожеланиями». Это отпечатано. И подпись от руки: «Билл Клинтон». Еще раз «С наилучшими пожеланиями», но уже от руки и подпись «Хилари Клинтон». Тут же сопроводительная записка на листе с маркировкой «Белый дом». Оказывается, первое семейство тоже отчищало здесь свои пятна.
Ах, Билл! Ну, как же ты забыл в критические дни чету Розенов и «Превосходные кожи»? Вот где уж точно подобрали бы противоядие к маленькому вредоносному пятнышку. Вся новейшая американская история могла бы пойти по иному сценарию. Не было бы «Моникагейт». И имя следующего президента США было бы, вполне вероятно, Хилари Клинтон.
…Увы, мой заказ оказался неготов. Мистер Розен рассыпался в извинениях и заверил, что пришлет сумку завтра в гостиницу, где бы она ни находилась. Что и было сделано. А еще днем позже, совершив трансатлантический перелет, сумка вернулась со мной в Страсбург. Дочь с любопытством вынула ее из фирменного пакета мастерской «Превосходные кожи». Пятно заметно побледнело, но было на месте. Фирменный пластиковый пакет я оставил себе на память.