А сейчас мы с Брэнди круто сменим тему, потому что с той поры прошло два года – и каких!
Я всегда верил, что настоящая литература высшего происхождения, что рукой писателя кто-то водит. В документальной прозе наличие демиурга не вызывает сомнений. Ты рассказываешь историю, выстраивая цепочку известных тебе происшествий и фактов, ей не видно конца, как вдруг время словно срывается с цепи, закручивается в торнадо, взмывая на такую высоту, которая свидетелю – репортеру не могла и привидеться. Такой кульминацией стали президентские выборы в США и сенсационная победа Обамы.
На следующий день после выборов я позвонил в Аннистон с поздравлениями.
– Брэнди, – спросил я человека, чье приподнятое настроение чувствовалось на расстоянии десятка тысяч километров, что нас разделяли – как наша «Звезда» комментирует событие?
– Статья называется «При нашей жизни!» – ответил Брэнди.
При нашей жизни
Долгие годы, всю мою жизнь, прожитую на глубоком Юге, сопровождал этот мотив: «Не при нашей жизни». Нет, мы надеялись, что когда-нибудь это случится, должно случиться – человек с черной кожей будет избран президентом Соединенных Штатов Америки, но только мы до этого не доживем. Ошарашенный Юг до сих пор не верит своим глазам – мы дожили.
Заголовок к этой статье дал первоклассный газетчик, пастор в черной конгрегации и ответственный секретарь редакции Энтони Кук. «При нашей жизни!» Он обошел весь мир как удивительное послание об американцах, о том кто мы такие.
Не знаю, как ощутят влияние этого голосования в Багдаде, Дели или Лондоне, но в городках и городах Америки, особенно на Юге, это почувствовали сразу, хотя и сейчас глубокий Юг все еще живет при добровольном апартеиде.
В той статье я просто поделился своими наблюдениями и несколькими сценами, каждая из которых была вехой в путешествии. Никогда не думалось, что оно может завести нас так далеко, притом, что и поныне оно далеко от завершения.
…Я был дитя Старого Юга – весьма уютного места, как мне казалось. Мы не жили вместе с черными людьми, они приезжали к нам на автобусе или на старых авто, чтобы готовить, стирать, убирать во дворе. Мы называли их нашей «семьей», но все мы знали, что нас разделяет невидимая черта.
Даже после того, как я узнал, что наша жизнь разделена по закону, были вещи поважней официальной сегрегации, и смерть была одной из них. Мы приходили к ним на похороны, а они приходили на наши похороны.
Несмотря на унизительные законы, между черными и белыми часто возникали глубокие отношения взаимозависимости, связывая тесней, чем родственные узы. Поэтому так трогательно звучала фраза мисс Дейзи, героини популярного романа, когда она, схватив руку своего старого черного шофера, призналась: «Хок, ты мой самый лучший друг на свете».
Помню, как однажды с улицы сквозь закрытые ставни в столовую нашего дома донеслась мелодия Стефена Фостера. Вся семья, оставив стол, вышла на порог, чтобы насладиться серенадой в исполнении трио черных музыкантов. Отец щедро вознаградил их, хотя они об этом не просили.
Мелодия, разливавшаяся в жарком влажном воздухе Алабамы, была сладкой, воспоминание об этом горчит. Эти музыканты были последними трубадурами умирающей цивилизации – общества с гнилыми устоями законов, но не лишенного очарования.
Отдаленный гром федерального закона об интеграции школ прогремел в мой первый студенческий год в Университете Алабамы, но Движением это стало, когда я уже закончил университет и приступил к работе репортером в городе Ралее. Знаком Движения стали «сит-ины» – сидячие забастовки черных посетителей в ресторанах, которые всегда были «только для белых».
Вежливые опрятные черные тинэйджеры молча сносили ругань и оскорбления белых сверстников. Краснолицый мужчина, ткнув зажженную сигару в свитер молодой женщины, вперился в нее ненавидящим взглядом – дикая сцена. Он не заметил в раже, как разлетевшийся сигарный пепел попал на его собственную рубашку. От ее тлеющего рукава вилась тонкая струйка дыма.
Моя журналистская карьера привела меня в Вашингтон как раз тогда, когда Движение обрело штормовой характер. Участники всеамериканского марша тысячами собирались со всех уголков страны. Я услышал знаменитую речь, с которой доктор Кинг обратился к собравшимся, и навсегда запомнил слова пророческого гимна, который пела необозримая площадь «Мы не боимся; мы преодолеем».
Будучи аккредитован при министерстве юстиции, я пришел в ведомство Бобби Кеннеди на брифинг по случаю только что принятого первого закона о гражданских правах. Чутье южанина подсказывало мне, что новый закон вызовет взрыв в нашем крае.
Я спросил: «Есть ли в новом законодательстве какие-то меры, которые бы поощряли согласие?» Бобби бросил на меня взгляд, в котором читалось: «Об этом мы не подумали». Не успел он ответить, как старый циничный репортер поднял на смех мой вопрос. А я был слишком молод и неопытен, чтобы продолжить тему. Жаль, что я этого не сделал.
4 мая 1963 года мой отец «Полковник» Гарри М. Айерс и я вместе с другими издателями из Алабамы были приглашены на завтрак в Белый дом, который устраивали президент Кеннеди и вице-президент Джонсон. Они хотели обсудить с нами ход кризиса вокруг гражданских прав.
Силы разума и сопротивления сталкивались не раз в тот драматический 1965 год. Это был год яростной схватки в Селме и закона о праве на голосование, громких расистских сборищ на ступеньках здания окружного суда в Калхуне, за которыми последовало ночное убийство черного работяги и осуждение его белого убийцы – последнее было точно юридическим раритетом на Юге.
В то время казалось, что борьба будет идти вечно, и что исход этой борьбы будет всегда под вопросом, но в действительности цивилизация, которая покрывала как пассивный, так и насильственный расизм, умрет уже через пять лет. К 1970 году по всему Югу, за исключением Алабамы, выберут прогрессивных губернаторов, а избрание президентом страны Джимми Картера означало, что Юг и страна вновь объединились.
Наступил короткий Новый Южный Подъем. Его высокая волна, казалось, навсегда затопит реакционное наследие – то, что у нас называют Старым Дикси. Мы были свежим, вновь оптимистичным Солнечным Поясом, как прозвали бурно пошедшие в рост штаты Юга и Юго-запада – в отличие от депрессивного индустриального Северного Ржавого Пояса.
Но и самой хорошей вечеринке приходит конец. У любой новизны небезграничный ресурс. Разные культурные тренды приходили и уходили на протяжении восьмидесятых и девяностых годов и в новом десятилетии, которое наступило, когда мы перевалили черту миллениума. То одна партия, то другая проходили циклы подъема и падения. Но о том, что у нас может появиться президент Барак Обама, мы не думали никогда. Нет, думали мы, это случится не при нашей жизни…
*******
Добавлю еще одну колонку Брэнди об Обаме. Она посвящена речи тогда еще претендента, который в тот момент имел все шансы перестать быть претендентом.
Все успешные избирательные кампании в Америке своеобразны. Все провальные похожи друг на друга. Из забытого шкафа вдруг вываливается скелет… Или подбрасывается дохлая кошка… Такое, естественно, случается в самый неподходящий момент. Или на мгновение политику просто отказывают нервы… И все, он лежит на ковре, а над ним звучит гонг… Потом публицисты и историки будут анализировать, насколько кризис был естественным (оправданным) или это противники так искусно подтасовали. Но дело сделано, игра проиграна. А жалеть жертву или себя, обманутых избирателей, в Америке не принято. Президентские выборы – игра, которая не переигрывается никогда.
Такой момент наступил в избирательной кампании Обамы, когда в поле зрения национального телезрителя попал ролик с проповедью пастора Джеремии Райта из Троицкой Объединенной церкви Христа, что в чикагском Саут-сайде. Черный пастор, бывший морской пехотинец, яростно взывал к небесам: «Боже, прокляни Америку!» Вообще-то такие филиппики не в диковинку в афро-американских церквях. Традиция патетической мольбы – проклятия идет от времен рабства, а в чем-то и от Ветхого Завета. Но тут особый случай. В Троицкую Объединенную церковь Христа ходил Обама, это его церковь. А Джеремия Райт – его личный проповедник и исповедник, наставлявший его с молодых лет, крестивший его дочерей. Этот ролик, бешено закрутившийся по телеканалам всей страны, имел совершенно ясный посыл: так вон, он какой на самом деле, этот Барак Хусейн Обама. Скрытый экстремист, лояльный только своей расе, ненавистник Америки…
Это был удар в точку – в цвет кожи. И это был нокаутирующий удар. Но Обама выдержал его. Он выступил с речью, в которой ответил на все вопросы: про проповедь и проповедника, про расы и расизм, про Америку и американизм.
Та речь 18 марта 2008 года в Филадельфии, не заискивающая и ничего не замазывающая, больше, чем любое другое его слово или действо, убедила американцев в том, что он понимает их – черных и белых.
Он объяснился с американцами, и они поверили ему. И в него.
Слово – Брандту Айерсу.
Дерзость и мечты Барака Обамы
Абсолютное бесстрашие – вот, что я выделил бы прежде всего в этой речи Барака Обамы. Он не боится проиграть – черта в политике неслыханная. Поднять в американской политике расовую тему – все равно, что голыми руками ухватиться за электрический провод. Короткая голубая вспышка, и живой политик превращается в мертвого. Нет, это надо уметь.
И он первый черный кандидат национального масштаба, который публично признал, что у белых американцев есть законные основания чувствовать себя порой ущемленными, испытывать недовольство тем, что люди другой расы получают несправедливую фору.
Невозможно себе представить, чтобы Эл Шарптон или Джесси Джексон (известные черные борцы. АП) сказали бы так:
«Большинство рабочих и принадлежащих к среднему классу белых американцев не испытывают особых привилегий от принадлежности к своей расе… Поэтому когда им говорят, что они должны на автобусе отправлять своих детей на другой конец города; когда они слышат, что у афро-американца есть преимущественное право на получение хорошего рабочего места или места в хорошем колледже в качестве компенсации за несправедливость, которую они сами никогда не творили… у них естественно появляется недовольство».
От его речи веет ненаигранной честностью. Зрелый человек разговаривает с другими взрослыми людьми, не пытаясь угодить им или польстить, но лишь помочь им увидеть и понять разные стороны противоречивой темы.
Я говорю это не как завербованный Обамой, не как обаманияфил. На праймериз я голосовал за Хиллари. Нашему дружескому знакомству больше 20 лет, я был гостем в ее доме, она была бы замечательным кандидатом в президенты.
Это нисколько не умаляет моего глубочайшего восхищения перед Обамой как необычным политическим лидером. Быть может, такие фигуры появляются раз в сто лет.
Призмой, через которую я вижу нутро этого человека, служит предупреждение, которое он сам себе сделал в прологе своей книги «Дерзость мечты».
Эта книга выросла из событий его кампании за место в сенате, маленьких встреч, которые подтвердили его веру в фундаментальную порядочность американцев и в основополагающие ценности, на которых «замешано наше коллективное сознание».
Потом он написал про вызовы политической жизни – «а именно, как я или любой на политическом посту может избежать падений в ямы славы, искушения нравиться, страха проиграть и как важно сохранить то рациональное зерно истины, тот неподдельный голос, который есть в каждом из нас, чтобы напоминать о наших глубочайших обязательствах».
Поздно ночью, когда в одиночестве он работал над этой речью, конечно же, он размышлял: «Что сказать о Джеремии Райте? Его проповедь о «проклятой Богом Америке» была оскорбительной и шокирующей, ложной, не стыкующейся со временем, но ведь он практически член семьи. Могу ли я отмежеваться от него и сохранить верность себе при этом?»
Я думаю, он мысленно вернулся на какой-то момент в годы учебы в школе права, когда активно занимался гражданскими правами и местной деятельностью, вспомнил, как познакомился с д-ром Райтом, как пастор помогал углубить его христианскую веру, а Троицкая Объединенная церковь Христа стала спутником и союзником. Перед его мысленным взором прошли радостные мгновения – свадьба, крещение дочерей – их крестил этот пастор. Он сознавал, что должен будет осудить чудовищные проповеди д-ра Райта, но не может отмежеваться от него. Он подчинится своему внутреннему голосу.
В то же утро он выступил с речью, объяснив свои отношения со своей церковью и бывшим пастором, признавая черную злость так же, как и белое недовольство, и заключив, что нет простых ответов расовому разделению, но что поиск таких решений может привести к более совершенному союзу.
Речь была очень хорошо принята. 69 процентов опрошенных сказали, что он хорошо разъяснил тему расовых отношений, а 71 процент сказали, что он хорошо разъяснил свои отношения с д-ром Райтом.
Конечно, он слишком реалист, чтобы не понимать, что одной речью не рассеять всех сомнений. Но у него достаточно достоинств, чтобы справиться с взятой им на себя ролью врачевателя американских язв и ран. Доброжелательное спокойствие. Благоприобретенное уважение к другим, свойственное людям, отмеченным глубоким религиозным чувством. У него органичное понимание нашей культуры. И необыкновенное мужество и честность.
******* Явление Обамы… Благая весть…
Это не язык газетных комментариев. Такое ощущение, будто американское общество переживает катарсис. Сам герой тоже в эйфории, но при этом знает себе цену и место. «Я стою на плечах гигантов». (Это он про Мартина Лютера Кинга и ему подобных).
Человек из «поколения Джошуа», а не «поколения Моисея», Обама не пророк, а политик, в высшей степени одаренный политик. Пророков и политиков принято противопоставлять. Но это и разделение ролей. Кто-то должен переплавить идеальное в реальное. Сохранит ли политик Обама тот огонь идеализма?
Обострю вопрос до наивности. Станет ли Обама великим президентом?
Не успели стихнуть звуки вашингтонской инаугурации, как в нашем отечестве появилось множество записных пророков, которым нравится предвещать его неотвратимый провал. Словно заговаривают, сидя на завалинке… С чего бы это, да и что за польза от этого нам? Вопреки этой ворожбе, посмею сказать, что у Барака Обамы есть все шансы. Он молод, решителен, и он здорово начал. Но главное в другом. Великие президенты не рождаются в благополучные времена. Великими лидерами, увы, становятся только в трудные времена. В этом смысле история постаралась для президента Обамы. Глубокий и сложный кризис. Две войны – в Ираке и Афганистане, доставшиеся в наследство. И целый ряд тупиков – финансовый, нефтяной, морально – политический… Самое время для нескольких крупных революций, социальных и технологических, и для поиска новой американской роли на мировой арене. Это будет, без сомнения, драматическая сага, наблюдать за которой будет неимоверно интересно.
Хотелось бы только, чтобы мы в этой истории не остались лишь наблюдателями.
Частью странного комплекса злоумышленного недомыслия является теория о неминуемом закате, в который вступила Америка. Еще немного и экономически ее потеснит Китай. Доллар непременно рухнет. Автомобилестроение обанкротится. Усама Бен-Ладен из пещеры и Саддам Хусейн из могилы возьмут ее за горло. Вот-вот она развалится под тяжестью собственных пороков – даже индейцы племени навахо собираются от нее отделиться…
Это очень старая привычка. Закат Америки начали предвещать уже на ее заре. В ХУIII веке французский аббат Реналь упрекал молодую страну в духовной нищете и бесплодии. Америка, писал он, не произвела на свет «ни одного хорошего поэта, ни одного способного математика, ни одного человеческого гения». Как в воду глядел аббат… С той поры, замечает историк и публицист Джозеф Джофф, каждые двадцать лет доброжелатели зазывали народ на похороны Америки.
Наши отечественные политики тоже взяли себе за манеру высказываться об Америке свысока и похлопывать ее по плечу. Рановато. Российский ВВП – 1 (немногим больше одного) процент мирового. Американский – 20 процентов. Лучше всего развивалась у нас в стране металлургия, за последнее десятилетие производительность труда в этой отрасли выросла вдвое. Теперь она достигает трети производительности в американской металлургии.
Не в пример нам (или в пример нам) Китай действительно демонстрирует некое чудо развития – в процентах прироста стабильные год за годом двузначные цифры – хвала маленькому недогматику Дэн Сяопину. Развиваясь такими стремительными темпами, китайский ВВП вышел на номинальный уровень в 3 триллиона долларов. ВВП деградирующей Америки – 14 триллионов. И эту разницу в уровнях развития, даже если забыть о душах населения, не перепрыгнуть никаким великим скачком. Потому что это разница не столько количественная, сколько качественная. Китай может завалить Америку своим ширпотребом на сотни миллиардов долларов, потому что это Америка вывезла в Китай свои заводы по производству ширпотреба. Ей неинтересно делать это самой. Ее истинная профессия – сложная интеллектуальная продукция любого рода и назначения, технологии, инновации. Все остальное можно произвести в развивающемся мире. Это называется аутсорсинг – еще одна американская выдумка. Публицист Фарид Закария заметил, что «лучшая отрасль Америки – высшее образование», из 50 самых престижных университетов мира, по разным рейтингам, от половины до двух третей – американские.
Америка когда-то поставила автомобиль на конвейер. Сойдя с конвейера, автомобиль создал Америку, которую мы узнали. Но сегодня, возможно, Америке уже неинтересно клепать автомобили. Конечно, конкуренты поджимают, но в том, что касается фундаментальных открытий, определения трендов будущего, технологических прорывов, инновационных решений, она не знает себе равных.
И это относится не только к производственной сфере. Вклад Америки в мировой прогресс и быт – в создание общества потребления, в изобретение информационного общества, в формирование стиля и образа жизни, в объединение мира – ни с чем и ни с кем не сравним.
И тут нам все-таки придется вспомнить о душах населения, как минимум, в двух измерениях. По всем мировым рейтингам, американское общество – самое свободное, способное и готовое к инновациям любого рода. И судя по потокам легальной и нелегальной иммиграции – самое притягательное на Земле. А это, помимо лирики, фактор и фора омоложения (в развитом мире население везде стареет) и фермент обновления.
Авторитарная модернизация способна на многое, что и доказывает нам Китай в последние два десятилетия. Но диапазон возможностей, которые открывает свободное общество, неизмеримо шире, что демонстрирует нам Америка целый век.
Так что не стоит похлопывать Америку по плечу. Гораздо плодотворней поучиться у нее искусству производить чудеса.
Наша планета, безусловно, чудесное место, в том смысле, что это место, где происходят чудеса. Послевоенный период отмечен целым набором национальных чудес. Одно такое чудо произошло не так давно и в нашей стране – худшая из систем развалилась как бы сама собой, и при этом не унесла с собой на тот свет миллионы жертв, как можно было бы предположить, зная ее характер. Правда, мы почему-то сами себя испугались, начали называть собственную удачу «крупнейшей геополитической катастрофой» и сложили руки.
Чудотворство – не монополия Америки. Однако у американских чудес есть одна особенность: они рукотворны. Более того, Америка умеет поставить их на конвейер. Научиться этому трудно, но только в этом случае можно рассчитывать на дивиденды.
+++++
Пора вернуться к моему другу Брэнди.
«Айерсовская Лекция» – еще одна память о родителях (после смерти отца в 1964 году издание на 13 лет – до своих последних дней – возглавила мать). Раз в год в Джексонвильском университете, что по соседству с Аннистоном, приглашенный оратор читает лекцию на актуальную, как правило, глобальную тему. Это все тот же принцип, опровергающий любой провинциализм: глубинке нужен глобализм! Собирается весь цвет Алабамы. «Айерсовских лекторов» отбирает сам Брэнди. Чаще всего это журналисты с всеамериканским именем. Первым был Гаррисон Солсбери, половину своей журналистской карьеры писавший о советской России. Последним по счету Артур Сульцбергер, мл. – издатель «Нью-Йорк Таймс». Трижды за эти годы Айерс приглашал людей из России. Это были Георгий Арбатов, Виталий Коротич и я.
Свое выступление 1 декабря 2004 года я назвал «Три вождя». Мысль у меня была простая. Горбачева и Ельцина принято нынче ругать, и для этого есть немало оснований. Сделали ли они то, что хотели? Хотели ли они того, что сделали? Но одну вещь они точно сделали – исторически вместе, как бы ни отторгали друг друга. При них страна вышла из исторического тупика в свободный мир. Так, во всяком случае, нам казалось. Со следующим капитаном свободное плавание должно было обрести более точную лоцию. Но, нет, при Путине ориентиры вновь опасно спутаны.
Гонорар за «Айеровскую лекцию» оказался как у Киссинджера – 10 тысяч долларов. Когда-то в кибуце я вложил в неизвестное фьючерсное предприятие 1 (один) шекель, а получил 10 тысяч долларов. Норма прибыли как у Рокфеллера I. Я всегда верил, что дружба вознаграждается, но чтобы так?! Спасибо, Брэнди!