Может, не такое и трагическое наше время, коль скоро оно такое анекдотическое? Всю свою беспорочную жизнь шестидесятника Константин Щербаков был серьезным человеком. Всю жизнь очень достойно писал о высоком: о литературе, театре, кино. Но то ли затмение на него нашло, то ли озарение, но прожитое и пережитое вдруг обернулось неожиданной — смехотворной стороной. Пришлось обновить перо. Статья, рецензия, обзор — это, конечно, хорошо, но тут требуется новый жанр. И он родился — «Фенечки».
«Фенечки» Константина Щербакова — это не про книгу или спектакль и даже не про литературный или театральный процесс. Не только и не просто об этом. Это про житье-бытье. Это жанр человеческой комедии, сериал историй, ограниченный только опытом жизни автора.
Если весь мир — кинотеатр, а люди в нем актеры, то надо признать, что подбор актеров в щербаковском сериале первоклассный. Актеры, режиссеры, писатели, журналисты — все самой первой величины… Высшие администраторы отечественной политической сцены — секретари, министры, дипломаты, генералы… Словом, звездный состав. Съемки памяти явно производились скрытой камерой. Все роли исключительно пикантные, смешные и очень смешные.
Придется признать, что автор сериала умеет создать антураж. Жизненные декорации порой просто исключительные! Вот самая первая — дом кандидата в члены Политбюро, секретаря ЦК, МК Александра Щербакова, в который он проник в облике маленького барчука — среднего сына. И ведь как устроился — день рождения у него 9 мая. Баловнем советской судьбы он выглядел, как минимум, до 9 мая 1945 года — Дня Победы, на который выпало его семилетие. А на следующий день ушел из жизни отец.
Оказывается, и невинный младенческий облик может быть маской, под которой автор «Житья-Бытья» начал собирать свои жизненные наблюдения. Ими он и делится с лукавой улыбкой сейчас, полвека спустя.
Правда, одного эпизода в «Фенечках» я пока не обнаружил — ни тогда, когда мы их печатали из номера в номер в «Новом времени», ни потом, когда из них сложилась симпатичнейшая книжка. Это очень веселый эпизод, как Костя Щербаков обрел титул дважды редактора отдела литературы и искусства «Комсомольской правды», самой дерзкой и легкомысленной газеты своего времени. (Тут я только сделаю оговорку. Быть легкомысленной газетой в ортодоксальное красное время вовсе не то же самое, что в более поздние желтые времена.)
Двойной карьерный кульбит не мог произойти без вмешательства высшей силы. И действительно… Для того чтобы стать дважды редактором, нужно для начала быть однажды снятым с этого поста. Косте удалось этого добиться, его сняли после разноса на Секретариате ЦК КПСС — по меркам времени это было высшее достижение.
В советском театре (а также в литературе, прессе да в любом без исключения публичном деле) существовал очень смешной обычай, он назывался цензура. Считалось, что без визы множества начальников никакая премьера не может быть совершенной и вообще не может быть. Два именитых публициста Лен Карпинский и Федор Бурлацкий нагло усомнились в этом, а Костя напечатал их статью. Вот тогда-то высший разум и вскипел. Реакция на любое посягательство на устои всегда была одна и та же — разгул реакции. Чувством юмора высший разум не отличался, все уходило на чувство самосохранения.
Еще одна трагикомедия положений, которую наблюдал и живописал автор «Фенечек», — военное положение в Польше. Позже выяснится, что это была последняя конвульсия угасающего режима. Знал ли об этом наш наблюдатель нравов? Вряд ли. Но судя по тому, как и какие откладывались в его памяти сцены и скетчи, присутствие танков никак не отражалось на присутствии духа и нравственном здоровье.
Очень полезные, кстати, свойства для людей нашей профессии. Со всех сторон доносятся плач и стоны, и сетования на время, в которое живем. А хладнокровный писатель подковырнет время, и вместо драматической истории сыплются истории вполне анекдотические. Так, может быть, действительно не такое и трагическое оно, наше время, коль скоро оно такое анекдотическое?
Декабрь 2000 г.
Его родственные связи
Я не про то, что он сын своего отца. Я про другие связи.
Константин Александрович Щербаков пишет, как Александр Сергеевич Пушкин – гусиным пером. Ну, может, не совсем как Александр Сергеевич — все-таки шариковой ручкой, а не гусиным пером. Но от шариковой ручки до гусиного пера ближе, чем до компьютера или айпада. На пути к компьютеру была еще пишущая машинка, рождение которой он пропустил, скорей всего, подсознательно. «Золотая машинка» – это из Джеймса Бонда. «Золотой айпад» – звучит как-то ай-яй-яй. Другое дело – «золотое перо».
А еще Константин Александрович Щербаков пишет как Виссарион Григорьевич Белинский. Во всяком случае писал — в 60-е — 70-е годы ХХ века, когда мы вместе работали в «Комсомольской правде». (Необходимое признание с моей стороны. Несмотря на неприличный стаж сообщничества я изо всех сил стараюсь быть объективным). Он был редактором отдела литературы и искусства, а это была совершенно особая позиция — нет, не просто в газете, во всем нашем литературно-политическом мироздании.
Начать с того, что «Комсомолка» той поры была по-своему уникальна, она тяготела к живому слову. Большая редкость в медиа-поле, которого не было, ибо все печатное обязано было быть пространством агитации и пропаганды. Второе обстоятельство еще более парадоксально. Зажатое в тиски заданного, то канувшее в Лету историческое время было поневоле литературоцентричным. Приметы этого поражают по сию пору. Немыслимая популярность толстых журналов. Полки с собраниями сочинений классиков — главное, порой единственное украшение коммунальных квартир. Все, что издавалось, выходило сотнетысячными и миллионными тиражами.
Это гордо называлось: «самый читающий в мире народ». Если бы только жрецы Системы понимали, что за этим стоит. Бегство от окружающей действительности. Тайное приобщение к подлинным ценностям. Контрабанда общечеловеческого. «Иностранная литература» открывала возможность, не выходя из квартиры, преодолевать железный занавес. Каждый номер «Нового мира» пробивал идеологические бреши. В классической литературе — отечественной, зарубежной — советский человек отводил душу.
Молодой критик Константин Щербаков писал о театре — молодо, свежо, страстно. И по-журналистски. Театральная критика Щербакова была публицистична, социально остра, политична.
А вот и заявленная параллель. «Вообще то, Белинский скорее журналист, нежели критик», – полагает Петр Вайль. В этом самом смысле.
А я тем временем хочу огласить еще одну родственную связь своего героя, пусть даже очень дальнюю. С Боккаччо. Посудите сами. Джованни Боккаччо писал поэмы, романы, трактаты, но классиком эпохи Раннего Возрождения стал благодаря «Декамерону» – собранию ста новелл – «басен, притч и историй, рассказанных в течение десяти дней в обществе семи дам и трех молодых людей в губительную пору прошлой чумы». После всех своих штудий и экзерсисов активный участник нашего Смутного Возрождения Константин Щербаков совершил истинно цирковое антре – стал родоначальником побасенок – «Фенечек». Вот где гусиное перо особенно пригодилось, его же так удобно вставлять. Между прочим на питерском арго перьевая ручка с подставкой ласково именовалась вставочкой, словечко это любил Владимир Набоков.
Слово из сора «Фенечки» – слово-жанр. Где нет никаких запретов и ограничений, кроме авторского вкуса. И где верх и низ (не путать с высоким и низким) сожительствуют, нимало не переча друг другу. «Фенечки» – самая короткая литературная дистанция после афоризмов. Правды-факты, скетчи-притчи. Не вымыслы — смыслы.
2020 г.
Жизнь – это когда очень смешно. Когда серьезно – это уже театр.
Молодой критик К.Щербаков был частью поразительного феномена, который обманчиво именовался «Комсомолка». «Шестой этаж», как мы его меж собой называли (по этажу в издательстве «Правды», который занимала газета) мог много раз погореть в советские времена, но Бог миловал, он сгорит уже позже. Территория внутренней свободы в очень несвободное время, молодого идеализма посреди тотального регламента и закостеневшего цинизма.
Пора выдать секрет Полишинеля. У этой газеты была заговорщицкая амбиция, более того - миссия. Перевернуть мир! Род веры. Ее тайно исповедовали - и при этом громогласно обсуждали на каждой планерке и летучке все - от стажера до главного редактора Бориса Панкина, или наоборот, от него и исходили токи. Наивная, идеалистичная, литературоцентричная, что стоит подчеркнуть особо, эта вера делала газету органом оппозиции - особого рода. Естественной нравственной оппозиции не власти даже, а всему правящему абсурду.
В этой якобы комсомольской газете Костя был бог, восседавший на самом светлом из облаков, он был редактор отдела литературы и искусств.
Выявлять и поддерживать в театре все лучшее — настоящее, талантливое, прогрессивное — такое у его отдела было задание. Как если бы официальных стигм не существовало вовсе. Что означало, быть местом притяжения всего настоящего, талантливого, прогрессивного в литературе и искусстве. Служить лучом света в сером царстве агитпропа и соцреализма.
Редактор отдела литературы и искусств «Комсомольской правды» тех лет и первое его перо — это был очень высокий удел.
Как пишет он свои фенечки? Бог весть. Сам автор утверждает, что они «возникают откуда-то из глубины сознания, без логики и без повода, решительно ни с того ни с сего». Мне нечего добавить к таинству зачатия, но вот дальше могу свидетельствовать.
Итак, что он делает, написав от руки-от сердца-от души очередную порцию своих вирш-фенечек? Отправляет ангелу. Отвозит на метро - троллейбусе. Иногда диктует по телефону, точь-в-точь, как в наши доисторические времена передавали материалы в редакцию корреспонденты с мест. Ангела звать Наташа, она — секретарь в издательстве «Художественная литература», где главный редактор Георгий Пряхин, человек великолепной творческой судьбы и редкой жизненной карьеры. Надо ли говорить, что он из той, нашей, «Комсомолки»?
В следующем акте ангел набирает текст, распечатывает его в двух экземплярах — автору и шефу и автоматически посылает его мне. Так что я, можно сказать, первый читатель «Фенечек», наравне с автором, и даже прежде. Он еще должен добраться до своего новорожденного творения, как Александр Сергеевич, на перекладных, а я получаю по электронной почте.Так что все, что я тут пишу, я пишу по праву первочитателя.
Первые фенечки автор принес в журнал «Новое время» в 1997 году — двадцать лет назад. Первый томик «Житьё-бытьё» вышел в издательстве «Воскресение» в 2000 году. «На рубеже веков», как скромно заметил автор, когда я попросил уточнить время рождения жанра. (Какой, однако, внутренний масштаб у этого публициста!) Эти фенечки было чудо — юмора и света. Потом в них появились сарказм и горечь. И чем дальше, тем больше.
Что случилось? Это те же фенечки или другие?
Те же. И другие.
По форме и по существу.
Жанр, как Шенген, отменил все внутренние границы. Житейское наблюдение, анекдот, притча, миниэссе, инсценировка — фенечки могут явиться в любом прикиде. Это его собственный интимный жанр, и в нем автор может позволить себе все. Он и позволяет. Говорит начистоту, рецензирует театр и жизнь, рассветы и закаты, подводит счеты. Краски густеют. Чувство комического и ощущение трагического сближаются до степени совпадения…
Надо признать, мой друг сильно изменился за наши общие десятилетия. Сначала у него появились усы, потом они поседели. Как эти важные метаморфозы сказались на его кристальном идеализме? Никак. Вот только, когда железный поток времени, что несет нас неведомо куда — чаще не туда, наталкивается на алмазную твердь, возникает лязг и скрежет и душевная боль. И рождаются ярость и грусть и ностальгия. Не по прошлой жизни как таковой. И даже не по той роли, которую он играл в ней по-настоящему преданно и самозабвенно, в высшей степени талантливо. Это ностальгия по несбывшемуся.
Фенечки - исповедания очарованной и разочарованной души. Горечь и смех в них перетягивают канат — на потеху читателю, как полагается, притом что на разрыв. Но как бы ни складывалась судьба той или иной схватки, мятежная душа и не собирается признавать поражение. Жизненной опорой автору служит святая вера в то, что гусиные перья спасают мир.