«Бойня номер пять». Воспоминание о будущем
Страшное и важное, что обрушилось нежданно-негаданно на Курта Воннегута, обрушилось на него с неба. Это была бомбардировка Дрездена англо-американскими ВВС 1945 года — самая крупная бомбардировка Второй мировой войны. В Хиросиме погибли 71 379 человек. В Дрездене — 135 000. Эти цифры приводит маршал британских ВВС сэр Роберт Сондби.
А Курт Воннегут был молодой американец немецкого происхождения, рядовой американской армии, попавший в немецкий плен и отправленный в Дрезден. По дороге эшелон атаковали английские «Москиты», разбомбили офицерский вагон (по отношению к англичанам и американцам немцы соблюдали правила Женевской конвенции, так что пленные офицеры содержались отдельно от рядовых), но в вагон с рядовыми не попали, и Курт Воннегут благополучно добрался до города «статуй и зоопарков» и «первого красивого города, вроде Парижа», который он увидел в своей жизни. Там их разместили на Бойне № 5 — это и была самая большая удача в его жизни. В Дрездене не было ни промышленности, ни штабов, ни сосредоточения войск, только памятники культуры. Всю войну самолеты союзников облетали его стороной. Пока не пришло 13 февраля 1945 года. И тогда выяснилось, что бетонные подвалы Бойни № 5 — едва ли не единственное безопасное место во всем городе.
Что же увидел в тот день невольный обитатель Бойни №5?
В публицистической книге «Вербное воскресенье» Воннегут отвечает на аналогичный вопрос репортера.
«— Прозвучала сирена... и мы спустились на два этажа под землю в большой мясной склад. Там было холодно, вокруг свисали туши. Когда мы поднялись, города не было.
— Вы не задохнулись в мясном складе?
— Нет. Склад был довольно большой, а нас было не так много. Налет тоже не казался адски страшным. Б — У — М!.. Они сначала отбомбились тяжелыми бомбами, чтобы все смести, а потом забросали город зажигалками. В начале войны зажигалки были довольно большими, размером с обувную коробку. К тому моменту, когда Дрезден получил свою порцию, это были крошечные штучки. Они-то и сожгли обреченный город.
— Что было, когда вы вышли наружу?
— Нас охраняли нестроевые — сержант, капрал и четверо гражданских, оставшихся без команды. И без города тоже. Ведь все они были дрезденцы... Часа два они продержали нас по стойке “смирно”. Они не знали, что еще делать...
Нас бросили на санитарные работы. Каждый день мы пробирались в город и отрывали подвалы домов и бомбоубежища, чтобы извлечь трупы. Когда мы туда попадали, типичное убежище, обыкновенный подвал обычно выглядел как трамвай, полный людей, которых одновременно поразил сердечный приступ. Люди просто сидели на своих местах — все мертвые. Огненный смерч — удивительная штука. В естественных условиях он не образуется. Его питают вихри, образующиеся в центре смерча, и становится нечем дышать. Мы вытаскивали мертвых. Их грузили на машины и отвозили в парки, на большие пустыри, не загроможденные щебнем. Немцы устраивали погребальные пирамиды-костры, на которых сжигали тела, чтобы они не начали разлагаться и разносить заразу. Под землей оказалось заперто 130 000 трупов. Необычная Пасха, такого боя яиц не упомню. На работу мы проходили через кордоны немецких солдат. Гражданским не полагалось видеть, что мы там делаем. Через несколько дней город начал вонять, и была придумана новая техника. Необходимость — мать изобретательности. Мы отрывали лаз в убежище, собирали ценные вещи из человеческих останков, даже не пытаясь опознать трупы, и сдавали все найденное охране. Потом появлялись солдаты с огнеметами и прямо от входа кремировали людей, находившихся внутри. Извлечь наружу золото и драгоценности и потом сжечь всех внутри...
— Какое сильное впечатление для человека, который собирается стать писателем!
— Это было удивительно, просто поразительно. И это был момент истины, потому что американцы — гражданские и те, что в сухопутных войсках, не знали, что американские бомбардировщики принимали участие в подобных массовых налетах. Это хранилось в секрете почти до самого конца войны...
— Это было крупнейшее побоище в европейской истории?
— Это было самое быстрое убийство большого числа людей — сто тридцать пять тысяч людей за считанные часы. Конечно, были и более медленно действующие схемы убийства.
— Лагеря смерти...
— Да, в которых убиты были миллионы. Многие люди глядят на дрезденскую бойню как на справедливое и минимальное возмездие за то, что творилось в лагерях. Может быть, и так. Я никогда не оспариваю этот довод. Я только напоминаю, что смертный приговор был вынесен абсолютно каждому, кто оказался в беззащитном городе — детям, старикам, зверям в зоопарке и, конечно, тысячам и тысячам взбесившихся нацистов, моему лучшему другу по плену Бернарду О’Хара и мне. Бернард О’Хара и я по праву должны были пополнить счет убитых. Чем больше счет, тем праведнее месть.
— Кажется, выходит новое издание «Бойни номер пять»?
— Да, и меня попросили написать к нему новое предисловие.
— У вас появились новые мысли?
— Я написал, что лишь один человек на всей планете получил какую-то прибыль от этого авианалета, который, должно быть, обошелся в десятки миллионов долларов. Этот налет не сократил войны даже на полсекунды, не ослабил немецкую оборону или наступление, не освободил ни одного человека из лагеря смерти. Только один человек остался в выигрыше — не два, не пять и не десять. Один-единственный.
— И кто же это был?
— Я. Я получил по три доллара за каждого убитого...»
Курт Воннегурт как всегда, горько пошутил, смехом сдабривая горечь...
Читатель заметил, конечно, как тщательно этот писатель избегает громких слов. После такой бомбежки сотрясать воздух словами бессмысленно. Надо сказать, однако, так, чтобы тебя услышали. Курт Воннегут сказал пронзительно!
Его «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» — обвинение войне, разоблачение ее абсолютной противоестественности. Война — это бойня, бессмысленная, абсурдная, где нет героев, а есть только жертвы. Американской литературе о войне свойствен этот мотив, вспомним хотя бы «Нагие и мертвые» Нормана Мейлера или «Уловку 22» Джозефа Хеллера. По-своему он отражает американский опыт, так сильно отличавшийся от нашего. Они не воевали на своей территории, не видели родных пепелищ и реальной угрозы свободе не испытали.
Русский писатель Виталий Семин, автор пронзительного романа «Нагрудный знак "ОСТ"», смотрел на то же самое другими глазами.
«Мы радовались железнодорожному грохоту в небе, огню, сжигавшему целые промышленные районы, города. Горел гигантский военно-промышленный комплекс, сплавленный страшной идеей превосходства одних людей над другими, и в другом огне он гореть не мог. Через много лет после войны я прочитал, что в том огне гибли невинные люди. Тогда это и в голову не приходило. Да и как взвесить вину, как отделить ее от людей? Если не доросли до сознания своей вины, значит ли, что не виноваты? А если нравственный долг не по силам, извиняет ли это нас? Практика склоняет к снисходительности. Но и сегодня я вижу тот огонь сквозь колючую проволоку, которую он должен был разрушить».
Это говорит автор от первого лица тридцать лет спустя.
Подростком Виталий Семин был угнан в фашистский плен и три года 1942—1945 провёл в арбайт-лагере под Дрезденом, откуда и родился роман. То есть, он видел буквально то же самое.
Вот такая встреча.
"Бойня номер пять" вышла в свет в 1969 году. «Нагрудный знак "ОСТ"»в 1976.
Я не сталкиваю лбами двух хороших писателей. Оба они честны, и каждый выразил свою правду. Правда Семина нам близка, это выстраданная нами правда. Но сегодня мы уже понимает и правду Воннегута. И, к слову, обратите внимание: в конце своего монолога — о людях, которые не доросли до сознания своей вины — он говорит не "они", а "мы".
Главная сила «Бойни номер пять» в том, что это воспоминание о будущем. Атомная война — действительно верх бессмыслицы. Ни одной политической цели нельзя достичь с помощью ядерной войны. Ни аннексии, ни контрибуции, ни передела сфер влияния — ничего из того прейскуранта имперских вожделений, из-за которых веками вспыхивали войны и бойни. Можно поджечь планету, но радоваться зрелищу будет некому. В ядерной войне не будет победителей. Ядерный взрыв не отсортирует чистых от нечистых, правых от виноватых.
Заживо погребенный Дрезден — модель, не дай бог, будущей войны, кстати, необязательно даже и ядерной.
И в других произведениях Воннегута, едва ли не во всех, так или иначе возникает тема угрозы, нависшей над человечеством. Его числят сатириком и фантастом, хотя он прежде всего реалист и гуманист. Сатирическое заострение — его угол зрения. Социальная экстраполяция — его метод. А цель одна — предостеречь, попытаться спасти человека. Мы привыкли считать жизнеподобие синонимом реализма. Но и тут нет особого противоречия, ибо фантастична, гротескна, парадоксальна сама действительность ядерного мира.
Специально для тех, кто в этом сомневается, приведу цитату из одной газетной статьи и заранее попрошу прощения за столь пространное вкрапление чужеродной прозы. Это репортаж Рика Аткинсона, опубликованный в газете «Вашингтон пост».
«Что произойдет, когда экипажи американских бомбардировщиков В-52 подвергнутся облучению, столкнувшись со вспышками радиации или попав в радиоактивное облако после ядерного нападения противника? Сохранят ли они после этого те непростые навыки управления самолетом, которые необходимы для нанесения ответного удара по Советскому Союзу?
Чтобы решить эту проблему, специалисты из ВВС пристегивали макак-резусов к креслам авиатренажеров, имитирующих маневры бомбардировщика В-52. Под воздействием электрошока, подававшегося им на лапы, макаки учились “управлять самолетом” при помощи крохотной ручки управления, выполняя такие операции, как взлет, дозаправка в воздухе и бомбометание — с большой высоты или на бреющем полете, как это предписывается стратегически авиационным командованием.
После этого обезьяны -“летчики” подвергались облучению различными дозами гамма-лучей. Это делалось для того, чтобы узнать, смогут ли они продолжать “управлять” тренажером на протяжении тех десяти часов, которые потребовались бы для нанесения бомбового удара по воображаемым Москве или Новосибирску».
Свой репортаж журналист назвал «Мысли о немыслимом. Как идет подготовка к третьей мировой войне». Он пишет:
«Целый штат военных ученых и специалистов по стратегии, выполняющих, по словам одного критика, “самую грязную работу в Пентагоне”, за полночь засиживается над “планами наиболее эффективного ведения третьей мировой войны”. Сотрудники министерства обороны утверждают, что размышлять над немыслимым — это мрачная, но разумно обоснованная задача в ситуации, чреватой ядерной угрозой... Они живут в мире, где все меряется на ядерный аршин, где жизнь и смерть оцениваются в мегатоннах, радах и единицах измерения избыточного давления при взрыве. Ученые на своем жаргоне обсуждают “вероятность поражения”, “порог убойной силы”.
А теперь я перебью цитату для того, чтобы привлечь читателя к последнему выводу американского журналиста.
«Это мир, в котором прошлое — не более чем пролог. Оплачиваемые Пентагоном специалисты изучают сейчас “огненные бури” в Дрездене и Хиросиме в период Второй мировой войны, отыскивая ключи к использованию “огня как средства поражения” в американских бое головках».
Американский журналист уточняет: «В 1983 году по специальному заказу Пентагона началось изучение вопроса о том, почему по время Второй мировой войны при бомбежке союзниками Дрездена и некоторых других городов возникал колоссальный очаг пламени, получивший название “огненной бури”, а в Токио, где также проводились массированные бомбежки, огонь распространился “линейно”, как при лесном пожаре...»
Интересный вопрос и очень рациональная мысль — Курт Воннегут может лично засвидетельствовать это, он видел результаты «огненного смерча, который не образуется в естественных условиях», и своими руками отрывал его жертв из-под земли.
Это тот же рационализм, что породил печку, «поражающую экономичностью», в «арбайтлагере» (свидетельство Виталия Семина) и выдал оптимальную формулу человечьего костра.
Среди многих вопиющих противоречий атомного века одно самое страшное. Это противоречие между очевидностью угрозы, нависшей над человечеством, и слепотой, с которой продолжается бег к обрыву. Чудовищный самоубийственный фатализм подобного хода событий Воннегут почувствовал раньше других. Помните одно из приключений Билли Пилигрима на планете Тральфамадор?
«— А мы ведь знаем, как погибнет Вселенная, — сказал экскурсовод...
— А как — а как же погибнет Вселенная? — спросил Билли.
— Мы ее взорвем, испытывая новое горючее для наших летающих блюдец. Летчик-испытатель на Тральфамадоре нажмет кнопку — и вся Вселенная исчезнет. Такие дела.
— Но если вам заранее известно, — сказал Билли, — то разве нет способа предотвратить катастрофу? Неужели вы не можете помешать летчику нажать кнопку?
— Он ее всегда нажимал и всегда будет нажимать. Мы всегда даем ему нажать кнопку, и всегда будет так. Этот момент имеет такую структуру.
— ...И сделать тут мы ничего не можем, так что мы просто на них (на войны) не смотрим. Мы не обращаем на них внимания. Мы их игнорируем. Мы проводим вечность, созерцая только приятное...»
Однако откуда эти безволие и слепота? Из-за недостатка человечности, считает Воннегут. Человек так и не стал гуманным животным. Человечество не стало человечным обществом. В итоге общество раздирает на части групповой эгоизм, доходящий до идиотизма. И когда клановый, кастовый, кассовый, классовый эгоизм берет верх над человеческой логикой и общечеловеческим сознанием, страдает и человек, и человечество.
На страницах философских романов-памфлетов Воннегута выведена галерея опасных фигур человечества. Портреты-типажи, фотороботы.
Ученый. Гениальные мозги и ни малейшего понятия о морали. Смертельная смесь. Все нейтронные бомбы, «Трайденты — Тополя», «МХ — Сатаны» порождены этой смесью.
Бизнесмен. Машина для извлечения прибылей. А так как самые большие прибыли извлекаются из оружия, он сделает все, чтобы гонка вооружений продолжалась бесконечно, даже если это гонка к пропасти.
Политикан. Этот обслужит, оправдает, морально обоснует любой курс — хоть в никуда. Христа продаст, лишь бы его самого оставили у кормила власти еще на один срок.
Обыватель. Человек без ушей и глаз, добровольно променявший все пять чувств на одно утробное желание: оставьте меня в покое... только не говорите мне, что на дворе всемирный потоп!
А сейчас я приведу еще одну цитату — на этот раз из публичной речи Воннегута, чтобы читатель имел лучшее представление о его темпераменте.
«Я поражен. Все мы поражены. Мы, американцы, так нелепо распоряжались нашими судьбами на глазах у всего света, что сейчас мы должны защитить себя от собственного правительства и собственной промышленности.
Не сделать этого было бы самоубийственно. Мы открыли совершенно новый способ самоубийства — семейного типа, в стиле преподобного Джима Джонса*, и сразу миллионами. Что это за способ? Ничего не говорить и ничего не делать по поводу того, что некоторые из наших бизнесменов и военных творят с самыми неустойчивыми веществами и самыми страшными ядами, которые только можно обнаружить в этой вселенной.
_________
* Джим Джонс, предводитель секты «Народный храм», который увлек 900 своих последователей в Гайану, где они покончили коллективным самоубийством.
Люди, что играют с этими химикатами, так немы!
И они порочны. Они старательно помалкивают о мерзости ядерного оружия...
Ложь, которой нас кормят, изваяна так же тщательно, как шедевры Бенвенуто Челлини. Она скроена куда надежней, чем атомные электростанции.
Творцы подобной лжи — гнусные мелкие обезьяны. Я их ненавижу. Они, возможно, думают, что очень хитры. Они не хитры. Они гнусны. Если мы им позволим, они убьют все на этой чудесной зелено-голубой планете... своей злобной и глупой ложью».
Не такой уж он абстрактный гуманист, этот Курт Воннегут.
Гуманизм — всегдашняя мысль литературы. Сегодня, однако, это и абсолютно новая мысль. В атомный век изменилась сама судьба человеческая и новый гуманизм должен вобрать в себя свершившуюся перемену.
Старый гуманизм исходил из бесконечности рода людского. Да, жизнь человека как индивида конечна, зато жизнь человека как вида бесконечна. Боль классической трагедии не была безутешна. Жизнь кончится и будет продолжена — в моих делах, в моих потомках...
Последняя трагедия, дай ей волю, убьет все.
Такова реальность атомного века, против которой яростно бунтует новый гуманизм. Именно из этого бунта, а не только из опыта прошлого рождается сегодня литература о войне. Она поднимает свой мегафон против мегатоннажа. Она не может допустить, чтобы, находясь под Бомбой, «мы проводили вечность, созерцая только приятное».
Старые раны гудят к непогоде. Но когда через тридцать или сорок лет после войны литература вновь напоминает о войне, это не просто гудят старые раны. Это уже гудят и новые раны. Это кричит о себе и будущая боль. Это гремят громы пока не разразившейся грозы.
Страдание памяти бывает от непохороненного прошлого. А прошлое не похоронить в одном случае — когда оно вовсе не прошлое. Война — не только 1939—1945. Это еще и открытая дата.
«Бойня номер пять» была написана тогда, когда писатель понял, что до новой бойни, возможно, ближе, чем от старой.
Беды, что грозят обрушиться на человека, ныне абсолютно безмерны. Религии всех времен и народов пугали человека Концом света и не могли запугать. Прогресс науки, как и полагается, посрамил религию. То, что было всегда не более чем мистической угрозой, стало технически разрешимой задачей, единственной из всех целей, которая обеспечена ресурсами с избытком.
Впервые в истории человеческой показался Предел — конец самой истории и конец человека. Ситуация действительно новая, беспрецедентная. Человек, однако, и в будущее карабкается по зарубкам из памяти. Для того чтобы представить то, что вовсе не имеет меры, ему тоже нужны испытанные мерки. Точно так же, как ядерные бомбы меряют на тротиловый эквивалент, мерой грозящих катастроф стала Вторая мировая — последняя из пережитых катастроф.
Вот ведь какая жуткая диалектика. Это была самая страшная война и беда была без края. Так нам казалось в «роковые сороковые» и еще целое поколение, и так оно и было. Ядерный век отодвинул ее в разряд «обычных войн».
Физик Евгений Велихов однажды публично высказался так: «Ядерная война — это похуже, чем даже фашизм». Откровенное до шока заявление человека науки, который знает про ядерный век больше, чем простые смертные, и который, естественно, исходит из того, что законы физические более универсальны, чем любые другие.
Курт Воннегут пишет не просто историю, он пишет предостережение.
1987 г.
Страшное и важное, что обрушилось нежданно-негаданно на Курта Воннегута, обрушилось на него с неба. Это была бомбардировка Дрездена англо-американскими ВВС 1945 года — самая крупная бомбардировка Второй мировой войны. В Хиросиме погибли 71 379 человек. В Дрездене — 135 000. Эти цифры приводит маршал британских ВВС сэр Роберт Сондби.
А Курт Воннегут был молодой американец немецкого происхождения, рядовой американской армии, попавший в немецкий плен и отправленный в Дрезден. По дороге эшелон атаковали английские «Москиты», разбомбили офицерский вагон (по отношению к англичанам и американцам немцы соблюдали правила Женевской конвенции, так что пленные офицеры содержались отдельно от рядовых), но в вагон с рядовыми не попали, и Курт Воннегут благополучно добрался до города «статуй и зоопарков» и «первого красивого города, вроде Парижа», который он увидел в своей жизни. Там их разместили на Бойне № 5 — это и была самая большая удача в его жизни. В Дрездене не было ни промышленности, ни штабов, ни сосредоточения войск, только памятники культуры. Всю войну самолеты союзников облетали его стороной. Пока не пришло 13 февраля 1945 года. И тогда выяснилось, что бетонные подвалы Бойни № 5 — едва ли не единственное безопасное место во всем городе.
Что же увидел в тот день невольный обитатель Бойни №5?
В публицистической книге «Вербное воскресенье» Воннегут отвечает на аналогичный вопрос репортера.
«— Прозвучала сирена... и мы спустились на два этажа под землю в большой мясной склад. Там было холодно, вокруг свисали туши. Когда мы поднялись, города не было.
— Вы не задохнулись в мясном складе?
— Нет. Склад был довольно большой, а нас было не так много. Налет тоже не казался адски страшным. Б — У — М!.. Они сначала отбомбились тяжелыми бомбами, чтобы все смести, а потом забросали город зажигалками. В начале войны зажигалки были довольно большими, размером с обувную коробку. К тому моменту, когда Дрезден получил свою порцию, это были крошечные штучки. Они-то и сожгли обреченный город.
— Что было, когда вы вышли наружу?
— Нас охраняли нестроевые — сержант, капрал и четверо гражданских, оставшихся без команды. И без города тоже. Ведь все они были дрезденцы... Часа два они продержали нас по стойке “смирно”. Они не знали, что еще делать...
Нас бросили на санитарные работы. Каждый день мы пробирались в город и отрывали подвалы домов и бомбоубежища, чтобы извлечь трупы. Когда мы туда попадали, типичное убежище, обыкновенный подвал обычно выглядел как трамвай, полный людей, которых одновременно поразил сердечный приступ. Люди просто сидели на своих местах — все мертвые. Огненный смерч — удивительная штука. В естественных условиях он не образуется. Его питают вихри, образующиеся в центре смерча, и становится нечем дышать. Мы вытаскивали мертвых. Их грузили на машины и отвозили в парки, на большие пустыри, не загроможденные щебнем. Немцы устраивали погребальные пирамиды-костры, на которых сжигали тела, чтобы они не начали разлагаться и разносить заразу. Под землей оказалось заперто 130 000 трупов. Необычная Пасха, такого боя яиц не упомню. На работу мы проходили через кордоны немецких солдат. Гражданским не полагалось видеть, что мы там делаем. Через несколько дней город начал вонять, и была придумана новая техника. Необходимость — мать изобретательности. Мы отрывали лаз в убежище, собирали ценные вещи из человеческих останков, даже не пытаясь опознать трупы, и сдавали все найденное охране. Потом появлялись солдаты с огнеметами и прямо от входа кремировали людей, находившихся внутри. Извлечь наружу золото и драгоценности и потом сжечь всех внутри...
— Какое сильное впечатление для человека, который собирается стать писателем!
— Это было удивительно, просто поразительно. И это был момент истины, потому что американцы — гражданские и те, что в сухопутных войсках, не знали, что американские бомбардировщики принимали участие в подобных массовых налетах. Это хранилось в секрете почти до самого конца войны...
— Это было крупнейшее побоище в европейской истории?
— Это было самое быстрое убийство большого числа людей — сто тридцать пять тысяч людей за считанные часы. Конечно, были и более медленно действующие схемы убийства.
— Лагеря смерти...
— Да, в которых убиты были миллионы. Многие люди глядят на дрезденскую бойню как на справедливое и минимальное возмездие за то, что творилось в лагерях. Может быть, и так. Я никогда не оспариваю этот довод. Я только напоминаю, что смертный приговор был вынесен абсолютно каждому, кто оказался в беззащитном городе — детям, старикам, зверям в зоопарке и, конечно, тысячам и тысячам взбесившихся нацистов, моему лучшему другу по плену Бернарду О’Хара и мне. Бернард О’Хара и я по праву должны были пополнить счет убитых. Чем больше счет, тем праведнее месть.
— Кажется, выходит новое издание «Бойни номер пять»?
— Да, и меня попросили написать к нему новое предисловие.
— У вас появились новые мысли?
— Я написал, что лишь один человек на всей планете получил какую-то прибыль от этого авианалета, который, должно быть, обошелся в десятки миллионов долларов. Этот налет не сократил войны даже на полсекунды, не ослабил немецкую оборону или наступление, не освободил ни одного человека из лагеря смерти. Только один человек остался в выигрыше — не два, не пять и не десять. Один-единственный.
— И кто же это был?
— Я. Я получил по три доллара за каждого убитого...»
Курт Воннегурт как всегда, горько пошутил, смехом сдабривая горечь...
Читатель заметил, конечно, как тщательно этот писатель избегает громких слов. После такой бомбежки сотрясать воздух словами бессмысленно. Надо сказать, однако, так, чтобы тебя услышали. Курт Воннегут сказал пронзительно!
Его «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» — обвинение войне, разоблачение ее абсолютной противоестественности. Война — это бойня, бессмысленная, абсурдная, где нет героев, а есть только жертвы. Американской литературе о войне свойствен этот мотив, вспомним хотя бы «Нагие и мертвые» Нормана Мейлера или «Уловку 22» Джозефа Хеллера. По-своему он отражает американский опыт, так сильно отличавшийся от нашего. Они не воевали на своей территории, не видели родных пепелищ и реальной угрозы свободе не испытали.
Русский писатель Виталий Семин, автор пронзительного романа «Нагрудный знак "ОСТ"», смотрел на то же самое другими глазами.
«Мы радовались железнодорожному грохоту в небе, огню, сжигавшему целые промышленные районы, города. Горел гигантский военно-промышленный комплекс, сплавленный страшной идеей превосходства одних людей над другими, и в другом огне он гореть не мог. Через много лет после войны я прочитал, что в том огне гибли невинные люди. Тогда это и в голову не приходило. Да и как взвесить вину, как отделить ее от людей? Если не доросли до сознания своей вины, значит ли, что не виноваты? А если нравственный долг не по силам, извиняет ли это нас? Практика склоняет к снисходительности. Но и сегодня я вижу тот огонь сквозь колючую проволоку, которую он должен был разрушить».
Это говорит автор от первого лица тридцать лет спустя.
Подростком Виталий Семин был угнан в фашистский плен и три года 1942—1945 провёл в арбайт-лагере под Дрезденом, откуда и родился роман. То есть, он видел буквально то же самое.
Вот такая встреча.
"Бойня номер пять" вышла в свет в 1969 году. «Нагрудный знак "ОСТ"»в 1976.
Я не сталкиваю лбами двух хороших писателей. Оба они честны, и каждый выразил свою правду. Правда Семина нам близка, это выстраданная нами правда. Но сегодня мы уже понимает и правду Воннегута. И, к слову, обратите внимание: в конце своего монолога — о людях, которые не доросли до сознания своей вины — он говорит не "они", а "мы".
Главная сила «Бойни номер пять» в том, что это воспоминание о будущем. Атомная война — действительно верх бессмыслицы. Ни одной политической цели нельзя достичь с помощью ядерной войны. Ни аннексии, ни контрибуции, ни передела сфер влияния — ничего из того прейскуранта имперских вожделений, из-за которых веками вспыхивали войны и бойни. Можно поджечь планету, но радоваться зрелищу будет некому. В ядерной войне не будет победителей. Ядерный взрыв не отсортирует чистых от нечистых, правых от виноватых.
Заживо погребенный Дрезден — модель, не дай бог, будущей войны, кстати, необязательно даже и ядерной.
И в других произведениях Воннегута, едва ли не во всех, так или иначе возникает тема угрозы, нависшей над человечеством. Его числят сатириком и фантастом, хотя он прежде всего реалист и гуманист. Сатирическое заострение — его угол зрения. Социальная экстраполяция — его метод. А цель одна — предостеречь, попытаться спасти человека. Мы привыкли считать жизнеподобие синонимом реализма. Но и тут нет особого противоречия, ибо фантастична, гротескна, парадоксальна сама действительность ядерного мира.
Специально для тех, кто в этом сомневается, приведу цитату из одной газетной статьи и заранее попрошу прощения за столь пространное вкрапление чужеродной прозы. Это репортаж Рика Аткинсона, опубликованный в газете «Вашингтон пост».
«Что произойдет, когда экипажи американских бомбардировщиков В-52 подвергнутся облучению, столкнувшись со вспышками радиации или попав в радиоактивное облако после ядерного нападения противника? Сохранят ли они после этого те непростые навыки управления самолетом, которые необходимы для нанесения ответного удара по Советскому Союзу?
Чтобы решить эту проблему, специалисты из ВВС пристегивали макак-резусов к креслам авиатренажеров, имитирующих маневры бомбардировщика В-52. Под воздействием электрошока, подававшегося им на лапы, макаки учились “управлять самолетом” при помощи крохотной ручки управления, выполняя такие операции, как взлет, дозаправка в воздухе и бомбометание — с большой высоты или на бреющем полете, как это предписывается стратегически авиационным командованием.
После этого обезьяны -“летчики” подвергались облучению различными дозами гамма-лучей. Это делалось для того, чтобы узнать, смогут ли они продолжать “управлять” тренажером на протяжении тех десяти часов, которые потребовались бы для нанесения бомбового удара по воображаемым Москве или Новосибирску».
Свой репортаж журналист назвал «Мысли о немыслимом. Как идет подготовка к третьей мировой войне». Он пишет:
«Целый штат военных ученых и специалистов по стратегии, выполняющих, по словам одного критика, “самую грязную работу в Пентагоне”, за полночь засиживается над “планами наиболее эффективного ведения третьей мировой войны”. Сотрудники министерства обороны утверждают, что размышлять над немыслимым — это мрачная, но разумно обоснованная задача в ситуации, чреватой ядерной угрозой... Они живут в мире, где все меряется на ядерный аршин, где жизнь и смерть оцениваются в мегатоннах, радах и единицах измерения избыточного давления при взрыве. Ученые на своем жаргоне обсуждают “вероятность поражения”, “порог убойной силы”.
А теперь я перебью цитату для того, чтобы привлечь читателя к последнему выводу американского журналиста.
«Это мир, в котором прошлое — не более чем пролог. Оплачиваемые Пентагоном специалисты изучают сейчас “огненные бури” в Дрездене и Хиросиме в период Второй мировой войны, отыскивая ключи к использованию “огня как средства поражения” в американских бое головках».
Американский журналист уточняет: «В 1983 году по специальному заказу Пентагона началось изучение вопроса о том, почему по время Второй мировой войны при бомбежке союзниками Дрездена и некоторых других городов возникал колоссальный очаг пламени, получивший название “огненной бури”, а в Токио, где также проводились массированные бомбежки, огонь распространился “линейно”, как при лесном пожаре...»
Интересный вопрос и очень рациональная мысль — Курт Воннегут может лично засвидетельствовать это, он видел результаты «огненного смерча, который не образуется в естественных условиях», и своими руками отрывал его жертв из-под земли.
Это тот же рационализм, что породил печку, «поражающую экономичностью», в «арбайтлагере» (свидетельство Виталия Семина) и выдал оптимальную формулу человечьего костра.
Среди многих вопиющих противоречий атомного века одно самое страшное. Это противоречие между очевидностью угрозы, нависшей над человечеством, и слепотой, с которой продолжается бег к обрыву. Чудовищный самоубийственный фатализм подобного хода событий Воннегут почувствовал раньше других. Помните одно из приключений Билли Пилигрима на планете Тральфамадор?
«— А мы ведь знаем, как погибнет Вселенная, — сказал экскурсовод...
— А как — а как же погибнет Вселенная? — спросил Билли.
— Мы ее взорвем, испытывая новое горючее для наших летающих блюдец. Летчик-испытатель на Тральфамадоре нажмет кнопку — и вся Вселенная исчезнет. Такие дела.
— Но если вам заранее известно, — сказал Билли, — то разве нет способа предотвратить катастрофу? Неужели вы не можете помешать летчику нажать кнопку?
— Он ее всегда нажимал и всегда будет нажимать. Мы всегда даем ему нажать кнопку, и всегда будет так. Этот момент имеет такую структуру.
— ...И сделать тут мы ничего не можем, так что мы просто на них (на войны) не смотрим. Мы не обращаем на них внимания. Мы их игнорируем. Мы проводим вечность, созерцая только приятное...»
Однако откуда эти безволие и слепота? Из-за недостатка человечности, считает Воннегут. Человек так и не стал гуманным животным. Человечество не стало человечным обществом. В итоге общество раздирает на части групповой эгоизм, доходящий до идиотизма. И когда клановый, кастовый, кассовый, классовый эгоизм берет верх над человеческой логикой и общечеловеческим сознанием, страдает и человек, и человечество.
На страницах философских романов-памфлетов Воннегута выведена галерея опасных фигур человечества. Портреты-типажи, фотороботы.
Ученый. Гениальные мозги и ни малейшего понятия о морали. Смертельная смесь. Все нейтронные бомбы, «Трайденты — Тополя», «МХ — Сатаны» порождены этой смесью.
Бизнесмен. Машина для извлечения прибылей. А так как самые большие прибыли извлекаются из оружия, он сделает все, чтобы гонка вооружений продолжалась бесконечно, даже если это гонка к пропасти.
Политикан. Этот обслужит, оправдает, морально обоснует любой курс — хоть в никуда. Христа продаст, лишь бы его самого оставили у кормила власти еще на один срок.
Обыватель. Человек без ушей и глаз, добровольно променявший все пять чувств на одно утробное желание: оставьте меня в покое... только не говорите мне, что на дворе всемирный потоп!
А сейчас я приведу еще одну цитату — на этот раз из публичной речи Воннегута, чтобы читатель имел лучшее представление о его темпераменте.
«Я поражен. Все мы поражены. Мы, американцы, так нелепо распоряжались нашими судьбами на глазах у всего света, что сейчас мы должны защитить себя от собственного правительства и собственной промышленности.
Не сделать этого было бы самоубийственно. Мы открыли совершенно новый способ самоубийства — семейного типа, в стиле преподобного Джима Джонса*, и сразу миллионами. Что это за способ? Ничего не говорить и ничего не делать по поводу того, что некоторые из наших бизнесменов и военных творят с самыми неустойчивыми веществами и самыми страшными ядами, которые только можно обнаружить в этой вселенной.
_________
* Джим Джонс, предводитель секты «Народный храм», который увлек 900 своих последователей в Гайану, где они покончили коллективным самоубийством.
Люди, что играют с этими химикатами, так немы!
И они порочны. Они старательно помалкивают о мерзости ядерного оружия...
Ложь, которой нас кормят, изваяна так же тщательно, как шедевры Бенвенуто Челлини. Она скроена куда надежней, чем атомные электростанции.
Творцы подобной лжи — гнусные мелкие обезьяны. Я их ненавижу. Они, возможно, думают, что очень хитры. Они не хитры. Они гнусны. Если мы им позволим, они убьют все на этой чудесной зелено-голубой планете... своей злобной и глупой ложью».
Не такой уж он абстрактный гуманист, этот Курт Воннегут.
Гуманизм — всегдашняя мысль литературы. Сегодня, однако, это и абсолютно новая мысль. В атомный век изменилась сама судьба человеческая и новый гуманизм должен вобрать в себя свершившуюся перемену.
Старый гуманизм исходил из бесконечности рода людского. Да, жизнь человека как индивида конечна, зато жизнь человека как вида бесконечна. Боль классической трагедии не была безутешна. Жизнь кончится и будет продолжена — в моих делах, в моих потомках...
Последняя трагедия, дай ей волю, убьет все.
Такова реальность атомного века, против которой яростно бунтует новый гуманизм. Именно из этого бунта, а не только из опыта прошлого рождается сегодня литература о войне. Она поднимает свой мегафон против мегатоннажа. Она не может допустить, чтобы, находясь под Бомбой, «мы проводили вечность, созерцая только приятное».
Старые раны гудят к непогоде. Но когда через тридцать или сорок лет после войны литература вновь напоминает о войне, это не просто гудят старые раны. Это уже гудят и новые раны. Это кричит о себе и будущая боль. Это гремят громы пока не разразившейся грозы.
Страдание памяти бывает от непохороненного прошлого. А прошлое не похоронить в одном случае — когда оно вовсе не прошлое. Война — не только 1939—1945. Это еще и открытая дата.
«Бойня номер пять» была написана тогда, когда писатель понял, что до новой бойни, возможно, ближе, чем от старой.
Беды, что грозят обрушиться на человека, ныне абсолютно безмерны. Религии всех времен и народов пугали человека Концом света и не могли запугать. Прогресс науки, как и полагается, посрамил религию. То, что было всегда не более чем мистической угрозой, стало технически разрешимой задачей, единственной из всех целей, которая обеспечена ресурсами с избытком.
Впервые в истории человеческой показался Предел — конец самой истории и конец человека. Ситуация действительно новая, беспрецедентная. Человек, однако, и в будущее карабкается по зарубкам из памяти. Для того чтобы представить то, что вовсе не имеет меры, ему тоже нужны испытанные мерки. Точно так же, как ядерные бомбы меряют на тротиловый эквивалент, мерой грозящих катастроф стала Вторая мировая — последняя из пережитых катастроф.
Вот ведь какая жуткая диалектика. Это была самая страшная война и беда была без края. Так нам казалось в «роковые сороковые» и еще целое поколение, и так оно и было. Ядерный век отодвинул ее в разряд «обычных войн».
Физик Евгений Велихов однажды публично высказался так: «Ядерная война — это похуже, чем даже фашизм». Откровенное до шока заявление человека науки, который знает про ядерный век больше, чем простые смертные, и который, естественно, исходит из того, что законы физические более универсальны, чем любые другие.
Курт Воннегут пишет не просто историю, он пишет предостережение.
1987 г.