У Сэлинджера было три жены, из чего следует, что по крайней мере два брака были несчастными. На самом деле сердечных союзов было больше, и все они были оглушительно несчастны.
Первой его любовью была Уна О’Нил, дочь знаменитого драматурга, лауреата Нобелевской премии Юджина О’Нила. Ему было 22, ей 16. У него было все впереди. Но сначала впереди была война. Разразился Перл-Харбор. Весной 1942 года его призвали в армию. Он писал ей длинные страстные письма, но в какой-то момент ответный ручей иссяк. И он узнал, что у него соперник, с которым он не может сравниться ни по одному параметру. Она стала женой Чарли Чаплина.
До конца жизни его будут мучить воображаемые картины их семейной жизни, недаром он рисовал (словами) злые карикатуры на чужую идиллию. Впрочем, забегая вперед, можно сказать, что ревность к великому сопернику оставалась скорей литературной и от этого еще более страстной и нестерпимой.
Первой его женой стала немка из 1946 года. (После капитуляции Германии он подписал контракт о продлении службы на шесть месяцев в соответствии с так называемой программой «денацификации»). 26-летний сержант Сэлинджер познакомился с Сильвией Велтер в военном госпитале в Вейссенбурге, где лечился от того самого ПТСР. Чтобы жениться на девушке из антимира, пришлось подделать документы, выдать ее за француженку (у нее была французская кровь). Он добился своего, привез ее в Нью-Йорк — вместе со шлейфом проклятого времени и места, из которого он ее вывез. Восемь месяцев спустя наступило резкое расставание.
Роман с Джин Миллер был, наверное, самым образцовым сэлинджеровским романом. Абсолютно платоническим. В Дайтона-Бич, во Флориде он встретил юное создание, сразившее его своей живостью и непосредственностью наповал. Ему было 30, ей 14. Они не расставались целыми днями, гуляя по кромке океана и разговаривая, разговаривая. Все ему было интересно, что исходило от этого существа. Однажды он даже скажет ее матери: «Я точно женюсь на вашей дочери». Какого рода фантазия это была — Бог весть. Но та девочка послужит прототипом для героини рассказа «Дорогой Эсме с любовью — и всякой мерзостью». «Медовый месяц» на флоридском пляже подошел к концу, но конец не наступил. Пять лет после этого они переписывались, к ужасу мамы, которая выкидывала письма необычного поклонника, когда могла их перехватить. Идеальный роман — очевидное притяжение друг к другу (именно в этих терминах – friends, buddies – Сэлинджер их и описывает) на расстоянии, по переписке закончился в один день. 20-летней Джин захотелось большего, и она это получила. И это был конец.
В феврале 1955 года в возрасте 36 лет он женился на Клэр Дуглас. Она была студенткой Рэдклифа и по его настоянию оставила колледж — за четыре месяца до выпуска. Далеко не единственная жертва с ее стороны.
А завязалось все пятью годами раньше, когда 31-летний Сэлинджер встретил на вечеринке 16-летнюю незнакомку. Узнав ее адрес у знакомых, он… ну само собой разумеется, написал ей письмо. Взаимная переписка, общение по телефону, свидания, впрочем, нечастые. Я чуть было не написал: дело кончилось тем, что Клэр вышла замуж. Но нет, кончилось не этим. Сэлинджер захотел, чтобы она ушла от мужа, и Клэр не устояла. Свадебный подарок она получила царский. Сэлинджер подарил ей повесть «Фрэнни», у героини которой читаются черты сходства с Клэр. У них родятся двое детей с разницей в пять лет — дочь Маргарет и сын Мэтью. Они прожили вместе десять лет. Больше она не смогла.
В 1972 году в жизни Сэлинджера появилась Джойс Мейнард. Ему было 53 года, ей 18, и она была литературной звездочкой. В «Нью-Йорк Таймс» вышла ее статья с многообещающим заголовком «Восемнадцатилетняя окидывает своим взглядом жизнь». Сэлинджер немедленно написал ей письмо с серьезнешими предупреждениями о том, чем чревата слава. Она ответила. 25 писем спустя она переехала к нему в Корниш. «Получить письмо от Дж. Д. Сэлинджера было все равно что получить письмо от Холдена Колфилда, только адресованное мне. Холден Колфилд, говорящий мне, как я восхитительна, совершенна, достойна любви и великолепна. Это был сильный наркотик. Это был единственный наркотик, который я принимала в колледже» – напишет она позже.
Письма явно были лучшая часть их совместной жизни, которая продолжалась девять месяцев и закончилась резким разрывом. В 1998 году выйдут в свет ее воспоминания «Дома в мире» (At Home in the World), которые осудят все читатели Сэлинджера, и выставит на аукцион его письма ей. За 156500 долларов их купит один из почитателей и вернет автору.
Третьей и последней его женой станет Коллин О’Нил, 33-летняя медсестра. Это случится, по-видимому, в 1988 году.
Личная жизнь писателя манит читателей. У Бадди есть явно выношенный автором пассаж на тему о том, что публике подавай все про болезни писателя – желательно неизлечимые, про его пороки – но чтобы они были за всякой гранью. Безусловная сенсационность интимной жизни Сэлинджера заключается в ее абсолютной литературности.
Он был бесконечно влюблен в некую идеальную Она — совершенно литературный сюжет, которого ему хватило на целую жизнь.
И Она ему явилась — это была Уна. Поздние обиды и разочарования ничего не меняли. Он мог признаться приятелю: «Маленькая Уна безнадежно влюблена в маленькую Уну», но это было скорей невольное признание собственного поражения. Что, впрочем, тоже неважно. Потому что он был влюблен не в маленькую Уну, а в идеальную Она. Потом в разных возрастах, в том числе весьма солидном, если это слово может ему подойти, Уна – Она являлась ему в новых переизданиях под разными именами. Всегда 16 лет, даже если иногда 14 или 18. Сама юность, отзывчивость и чистота. На самом деле это был образ, созданный и отпечатанный в его воображении. Любовь и роман – слова-синонимы. У Сэлинджера, похоже, это было буквально так. Любовь по переписке — литературный жанр. Устоять перед магией его писем было невозможно. Коллин О’Нил ведь тоже ушла от суженого, чтобы быть с Сэлинджером, который был на сорок лет ее старше.
Слово было его средством обольщения. И очень возможно – целью.
Его любовные романы были скорей романами, чем любовью, род литературной фантазии, транслируемой в жизнь.
Он мог писать разным адресатам сразу не потому что он был Синяя Борода. В своих любовных интригах он был прежде всего писатель. Не Эрос, но Орфей. Он был влюблен в свой идеал, награждая всех своих избранниц его чертами. Когда рано или поздно роман из литературы переходил в жизнь, он кончался. Резко, для другой стороны немотивированно.
С Силвией Велтер случилось самое худшее. С ней он не мог писать. Когда он это понял, на утро она нашла на столе авиабилет назад в Германию. Нечто подобное описывает и Джойс Мейнард — деньги на обратный билет он буквально всучил ей в руки. Прочь из его жизни! Немедленно!
Обрести Идеал было, естественно, невозможно, но по какой-то изысканной случайности, фамилия его последней жены, с которой он прожил тихо до самой смерти, оказалась та же, что и Уны – О’Нил.
Все-таки гениальный персонаж – Холден Колфилд:
«…брат. Он живет в Голливуде. Раньше… он был настоящим писателем… А теперь… совсем скурвился. Если я что ненавижу, так это кино.»
Пара обрывистых фраз, и все, что автор думает о Голливуде, кино, литературе, как на ладони.
Бадди (и самому писателю, чьим прямым голосом он служит) на то же самое требуется куда больше слов. Из письма Бадди брату Зуи:
«Ты прирожденный актер, это ясно… Но где ты будешь играть? Ты об этом задумывался? В кино? Тогда я смертельно боюсь, что, если ты хотя бы немножко потолстеешь, то тебя, как любого другого молодого актера, принесут в жертву ради создания надежного голливудского типа, сплавленного из призового боксера и мистика, гангстера и заброшенного ребенка, ковбоя и Человеческой Совести и прочее, и прочее… Принесет ли тебе удовлетворение эта расхожая популярная дешевка? Или ты будешь мечтать о чем-то чуть более космическом, zum Beispiel (к примеру), сыграть Пьера или Андрея в цветном боевике по «Войне и миру», где батальные сцены сняты с потрясающим размахом, а все психологические тонкости выброшены на том основании, что все они чересчур литературны и нефотогеничны… и все исполнители главных мужских ролей поигрывают желваками, чтобы показать, что их обуревают разнообразные эмоции… А если ты будешь играть в театре, останутся ли у тебя иллюзии т а м? Видел ты хоть одну по-настоящему прекрасную постановку — ну, хоть «Вишневого сада»? И не говори, что видел. Никто не видел. Ты мог видеть «вдохновенные» постановки, «умелые» постановки, но ни одной по-настоящему прекрасной. Ни одной достойной чеховского таланта, где все актеры до одного играли бы Чехова — со всеми тончайшими оттенками, со всеми прихотями…»
Цитата великовата, но эталонные ориентиры и русские ассоциации Сэлинджера, не говоря уже об этажах его сарказма, стоят места.
Молодой, сделавший первые шаги к признанию писатель с интересом поглядывал в сторону Голливуда. Продать права на что-то уже написанное и разом решить кучу материальных проблем! Мечты сбываются. В 1948 году сам Сэмюел Голдвин проявил интерес к одному из его рассказов. В итоге — полное разочарование. Продюсеры поменяли название, режиссер превратил психологию в мелодраму. Автор не узнал свое детище. С этого момента, кто бы ни обращался к нему с идеями экранизации, ответом было бескомпромиссное «нет». Брижит Бардо очень нравилась «Рыбка-бананка». Брижит Бардо нравилась Сэлинджеру. «Она умна, талантлива, потерянная enfante, и у меня соблазн уступить ей pour le sport,» – написал он своему редактору в «Нью-Йоркере». Но нет, он больше не играет в эти игры. За экранизацию «Над пропастью во ржи» развернулась битва титанов. Билли Уайлдер, Харвей Вайнштейн (чье имя сейчас нельзя произносить вслух, как имя Исламского Государства, не расписавшись кровью, что это преступная организация), Стивен Спилберг… Все получили отказ.
Его требовательность не знала границ.
При издании «Девяти рассказов» он потребовал, чтобы на суперобложке не было никаких рисунков — никаких подсказок читателям, образы героев должны возникать в их сознании исключительно из чтения. Собственная фотография на обложке «Над пропастью во ржи» показалась ему излишней, при переизданиях он потребовал ее убрать. Тучи писем от поклонников он наказал попросту сжигать.
Он воевал в судах с британским критиком, который хотел написать его биографию, основываясь на его письмах и высказываниях. С шведским писателем, который сотворил сиквел к его знаменитому роману (действие происходит шестьдесят лет спустя, герою 76 и он сбежал из дома для престарелых). С иранским режиссером, который сделал фильм по мотивам «Фрэнни» и «Зуи»…
Но прежде всего его абсолютная требовательность была обращена к себе. Он отказывался не только от кино, но и от публикаций, безжалостно отвергая, например, все попытки поместить его ранние рассказы в антологии. Ничего за пределами его строго выверенного наследства. То, что не вошло, не выйдет.
Это можно назвать Формулой Фрэнни.
«- Одно я только знаю,- сказала Фрэнни.- Если ты поэт, ты создаешь красоту».
Или Зуи.
«Единственная цель артиста — достижение совершенства в чем-то и т а к, к а к о н э т о п о н и м а е т, а не по чьей-то указке».
Ничто меньшее его не устраивало. Это редкое испытание — совершенством.
В 1953 году Сэлинджер переехал из Нью-Йорка в тихое местечко Корниш в штате Нью-Гэмпшир. Если бы в Нью-Йорке был только «Нью-Йоркер» и больше ничего, он бы, может, остался. Но он ищет свой эрмитаж. Ему нужно убежище, где он будет творить, не отвлекаясь на шум и гам повседневности.
Об одинокой хижине мечтал еще Холден Колфилд.
«Хижина будет стоять на опушке леса — только не в самой чаще, я люблю, чтобы солнце светило на меня во все лопатки. Готовить еду я буду сам, а позже, когда мне захочется жениться, я, может быть, встречу какую-нибудь красивую, глухонемую девушку, и мы поженимся. Она будет жить со мной в хижине, а если захочет что-нибудь сказать — пусть тоже пишет на бумажке».
В Корнише он проживет пятьдесят с лишним лет — до самой смерти, как будет сказано, «от естественных причин» в возрасте 91 года. Здесь родится и, если умрет, то от старости, его легенда.
Публикация и паблисити — слова одного корня. Этот писатель, похоже, тратил больше сил и времени, чтобы спрятаться от мира, чем другие, чтобы стать известными. Что это — эксцентрика? Подражание Богу, который, как давно замечено, не торопится являться миру? Поиск тишины, чтобы расслышать собственный голос?
Костер публичного интереса к отшельнику только разгорался. Корниш обложили засады из репортеров и фотокоров самых разных изданий. Восьмой год его уединения журнал «Тайм» отметил своеобразно, поместив портрет затворника на обложку. Выше паблисити в Америке не бывает.
Тем временем приют писателя все больше превращался в скит.
Сначала Сэлинджер еще показывался на людях, поддерживал отношения по соседству, встречался со студентами местного колледжа. Постепенно контакты редуцировались. Чужим не стало пути в дом. Своим — в его святая святых, рабочий кабинет — в «бункер», как в семье называли это отдельно стоящее помещение.
В 2000 году дочь (Сэлинджеру был 81 год) Маргарет выпустила книгу об отце «Ловец мечты: Мемуары». Очень не лестные мемуары.
Она описывает свои и матери страдания, которые приносил им отец. Категоричностью своих исканий, граничащей с диктатурой. Его интриговал мистицизм — христианский, буддистский, суфийский, Веданта, йога, Лао Цзы, вплоть до сайентологии. В мемуарах дочери есть немало анекдотов о том, как он попеременно принимал разные заповеди, которым обязана была следовать и жена… Но больше всего своей отчужденностью. В его мир им пути не было. Его настоящей семьей, сетует Маргарет, было семейство Глассов. «В отличие от меня,- пишет она,- его десятилетние герои, мои выдуманные сородичи, были совершенны, безупречны, отражения того, что нравится моему отцу».
Маргарет ответил младший брат Мэтью – словами: «готические сказки нашего предполагаемого детства» и «смятенный разум». «Не стану утверждать, что она сознательно присочиняет, – написал он. – Я только хочу сказать, что я вырос в совершенно другом доме с совершенно другой парой родителей, совсем не так, как описывает сестра».
Одной вещи сын Сэлинджера точно не опровергает — святость «бункера». Трогать отца во время работы — было лсамым большим преступлением. Что он делал?
Напомню, что рассказ «16 Хэпворта 1924 года» вышел летом 1965 года. Первая работа писателя за шесть лет и, увы, последняя. Больше из-под его пера ничто не выйдет.
На суперобложке «Фрэнни и Зуи» он заявляет: «Я придерживаюсь того подрывного мнения, что писательское чувство анонимности — безвестности это вторая по ценности собственность, данная ему взаймы в его рабочие годы».
В редком интервью 1974 года с «Нью-Йорк Таймс» Сэлинджер утверждает, что он продолжает писать каждый день и что он просто отвергает публикацию, как «ужасное вторжение в его личное пространство». «Есть замечательное умиротворение в не публикации… Мне нравится писать. Я люблю писать. Но я пишу только для себя и для своего удовольствия».
Что?
Сам писатель ответил на этот вопрос лишь однажды. “Просто художественное произведение… Вот и все”.
Рядили — гадали, не печатается ли он тайным образом, под псевдонимом? Литературные ищейки шли по следу мало-мальски интригующих публикаций, чтобы каждый раз убедиться: нет, это не он.
Не иначе, как он пишет в стол!? Гадания о том, что он пишет, постепенно перешли во вдохновенную дискуссию о том, что он оставил в наследство?
Журнал «Тайм» в том самом номере авторитетно сообщил, что история семьи Глассов «далека от завершения… Сэлинджер намеревается написать трилогию Глассов».
Джойс Мейнард свидетельствует, что видела кипы заготовок про Глассов. Она уверена, что по крайней мере два романа остались в сейфе, хотя своими глазами она их не видела. «Я не видела манускриптов…- пишет она. – Но в те месяцы, что я жила с Сэлинджером, каждое утро он скрывался в комнату, где работал и часами его не было видно. Я знаю, что он сидел за машинкой, и я знаю, что он писал…»
Фильм-байопик «За пропастью во ржи» (Rebel in the rye – 2017 ), построенный на жизненной истории Сэлинджера, не оставляет сомнений, что он продолжал писать еще долго после выхода в свет своего последнего творения. А документальный фильм «Сэлинджер» (2013) и одноименная книга со ссылкой на два «независимых и не связанных друг с другом источника» называют то, что, дескать, осталось в трасте. Пять новых историй о Глассах. Роман, погруженный во вторую мировую войну и основанный на событиях его первого брака. И даже некие истории семьи Колфилдов.
Кто-то утверждал, что десять законченных романов Сэлинджера ждут своего часа. Сосед по Корнишу приводил якобы сказанные ему слова писателя, что у него осталось 15 романов.
Дочь Маргарет в своих мемуарах «Ловец мечты» рассказывает, как отец однажды показал ей свой «бункер», и описывает систему разметки, которую он составил для своих рукописей: «Красный маркер означал, если я умру раньше, чем закончу свою работу, публиковать «как оно есть», синий означал публиковать после редактуры и т.д.»
Авторы фильма «Сэлинджер» знают, что писатель оставил инструкции, что, как и когда публиковать. По их данным, это должно случиться на протяжении 2015 — 2020 г.г. До 1 января 2021 года они не потеряют своей веры.
Возможно они правы, даже если эта дата пройдет незамеченной, и придется признать, что они выдают желаемое за действительное. Писатель писал. У него была абсолютная цель – красота и совершенство. По-видимому, он не считал, что достигает планки.
Джером Дэвид Сэлинджер был настоящий писатель — по самым крайним критериям его и нашего любимого героя. Экстремал в творчестве и в быту. В свои последние пятьдесят лет он день за днем ставил на себе редкий эксперимент по преображению материи в дух и жизни в литературу. Даже если от этих пятидесяти лет до нас ничего не дойдет, мы не в накладе. С нами точно останется Холден Колфилд. И Формула Фрэнни.
Январь 2019 г.
Первой его любовью была Уна О’Нил, дочь знаменитого драматурга, лауреата Нобелевской премии Юджина О’Нила. Ему было 22, ей 16. У него было все впереди. Но сначала впереди была война. Разразился Перл-Харбор. Весной 1942 года его призвали в армию. Он писал ей длинные страстные письма, но в какой-то момент ответный ручей иссяк. И он узнал, что у него соперник, с которым он не может сравниться ни по одному параметру. Она стала женой Чарли Чаплина.
До конца жизни его будут мучить воображаемые картины их семейной жизни, недаром он рисовал (словами) злые карикатуры на чужую идиллию. Впрочем, забегая вперед, можно сказать, что ревность к великому сопернику оставалась скорей литературной и от этого еще более страстной и нестерпимой.
Первой его женой стала немка из 1946 года. (После капитуляции Германии он подписал контракт о продлении службы на шесть месяцев в соответствии с так называемой программой «денацификации»). 26-летний сержант Сэлинджер познакомился с Сильвией Велтер в военном госпитале в Вейссенбурге, где лечился от того самого ПТСР. Чтобы жениться на девушке из антимира, пришлось подделать документы, выдать ее за француженку (у нее была французская кровь). Он добился своего, привез ее в Нью-Йорк — вместе со шлейфом проклятого времени и места, из которого он ее вывез. Восемь месяцев спустя наступило резкое расставание.
Роман с Джин Миллер был, наверное, самым образцовым сэлинджеровским романом. Абсолютно платоническим. В Дайтона-Бич, во Флориде он встретил юное создание, сразившее его своей живостью и непосредственностью наповал. Ему было 30, ей 14. Они не расставались целыми днями, гуляя по кромке океана и разговаривая, разговаривая. Все ему было интересно, что исходило от этого существа. Однажды он даже скажет ее матери: «Я точно женюсь на вашей дочери». Какого рода фантазия это была — Бог весть. Но та девочка послужит прототипом для героини рассказа «Дорогой Эсме с любовью — и всякой мерзостью». «Медовый месяц» на флоридском пляже подошел к концу, но конец не наступил. Пять лет после этого они переписывались, к ужасу мамы, которая выкидывала письма необычного поклонника, когда могла их перехватить. Идеальный роман — очевидное притяжение друг к другу (именно в этих терминах – friends, buddies – Сэлинджер их и описывает) на расстоянии, по переписке закончился в один день. 20-летней Джин захотелось большего, и она это получила. И это был конец.
В феврале 1955 года в возрасте 36 лет он женился на Клэр Дуглас. Она была студенткой Рэдклифа и по его настоянию оставила колледж — за четыре месяца до выпуска. Далеко не единственная жертва с ее стороны.
А завязалось все пятью годами раньше, когда 31-летний Сэлинджер встретил на вечеринке 16-летнюю незнакомку. Узнав ее адрес у знакомых, он… ну само собой разумеется, написал ей письмо. Взаимная переписка, общение по телефону, свидания, впрочем, нечастые. Я чуть было не написал: дело кончилось тем, что Клэр вышла замуж. Но нет, кончилось не этим. Сэлинджер захотел, чтобы она ушла от мужа, и Клэр не устояла. Свадебный подарок она получила царский. Сэлинджер подарил ей повесть «Фрэнни», у героини которой читаются черты сходства с Клэр. У них родятся двое детей с разницей в пять лет — дочь Маргарет и сын Мэтью. Они прожили вместе десять лет. Больше она не смогла.
В 1972 году в жизни Сэлинджера появилась Джойс Мейнард. Ему было 53 года, ей 18, и она была литературной звездочкой. В «Нью-Йорк Таймс» вышла ее статья с многообещающим заголовком «Восемнадцатилетняя окидывает своим взглядом жизнь». Сэлинджер немедленно написал ей письмо с серьезнешими предупреждениями о том, чем чревата слава. Она ответила. 25 писем спустя она переехала к нему в Корниш. «Получить письмо от Дж. Д. Сэлинджера было все равно что получить письмо от Холдена Колфилда, только адресованное мне. Холден Колфилд, говорящий мне, как я восхитительна, совершенна, достойна любви и великолепна. Это был сильный наркотик. Это был единственный наркотик, который я принимала в колледже» – напишет она позже.
Письма явно были лучшая часть их совместной жизни, которая продолжалась девять месяцев и закончилась резким разрывом. В 1998 году выйдут в свет ее воспоминания «Дома в мире» (At Home in the World), которые осудят все читатели Сэлинджера, и выставит на аукцион его письма ей. За 156500 долларов их купит один из почитателей и вернет автору.
Третьей и последней его женой станет Коллин О’Нил, 33-летняя медсестра. Это случится, по-видимому, в 1988 году.
Личная жизнь писателя манит читателей. У Бадди есть явно выношенный автором пассаж на тему о том, что публике подавай все про болезни писателя – желательно неизлечимые, про его пороки – но чтобы они были за всякой гранью. Безусловная сенсационность интимной жизни Сэлинджера заключается в ее абсолютной литературности.
Он был бесконечно влюблен в некую идеальную Она — совершенно литературный сюжет, которого ему хватило на целую жизнь.
И Она ему явилась — это была Уна. Поздние обиды и разочарования ничего не меняли. Он мог признаться приятелю: «Маленькая Уна безнадежно влюблена в маленькую Уну», но это было скорей невольное признание собственного поражения. Что, впрочем, тоже неважно. Потому что он был влюблен не в маленькую Уну, а в идеальную Она. Потом в разных возрастах, в том числе весьма солидном, если это слово может ему подойти, Уна – Она являлась ему в новых переизданиях под разными именами. Всегда 16 лет, даже если иногда 14 или 18. Сама юность, отзывчивость и чистота. На самом деле это был образ, созданный и отпечатанный в его воображении. Любовь и роман – слова-синонимы. У Сэлинджера, похоже, это было буквально так. Любовь по переписке — литературный жанр. Устоять перед магией его писем было невозможно. Коллин О’Нил ведь тоже ушла от суженого, чтобы быть с Сэлинджером, который был на сорок лет ее старше.
Слово было его средством обольщения. И очень возможно – целью.
Его любовные романы были скорей романами, чем любовью, род литературной фантазии, транслируемой в жизнь.
Он мог писать разным адресатам сразу не потому что он был Синяя Борода. В своих любовных интригах он был прежде всего писатель. Не Эрос, но Орфей. Он был влюблен в свой идеал, награждая всех своих избранниц его чертами. Когда рано или поздно роман из литературы переходил в жизнь, он кончался. Резко, для другой стороны немотивированно.
С Силвией Велтер случилось самое худшее. С ней он не мог писать. Когда он это понял, на утро она нашла на столе авиабилет назад в Германию. Нечто подобное описывает и Джойс Мейнард — деньги на обратный билет он буквально всучил ей в руки. Прочь из его жизни! Немедленно!
Обрести Идеал было, естественно, невозможно, но по какой-то изысканной случайности, фамилия его последней жены, с которой он прожил тихо до самой смерти, оказалась та же, что и Уны – О’Нил.
Все-таки гениальный персонаж – Холден Колфилд:
«…брат. Он живет в Голливуде. Раньше… он был настоящим писателем… А теперь… совсем скурвился. Если я что ненавижу, так это кино.»
Пара обрывистых фраз, и все, что автор думает о Голливуде, кино, литературе, как на ладони.
Бадди (и самому писателю, чьим прямым голосом он служит) на то же самое требуется куда больше слов. Из письма Бадди брату Зуи:
«Ты прирожденный актер, это ясно… Но где ты будешь играть? Ты об этом задумывался? В кино? Тогда я смертельно боюсь, что, если ты хотя бы немножко потолстеешь, то тебя, как любого другого молодого актера, принесут в жертву ради создания надежного голливудского типа, сплавленного из призового боксера и мистика, гангстера и заброшенного ребенка, ковбоя и Человеческой Совести и прочее, и прочее… Принесет ли тебе удовлетворение эта расхожая популярная дешевка? Или ты будешь мечтать о чем-то чуть более космическом, zum Beispiel (к примеру), сыграть Пьера или Андрея в цветном боевике по «Войне и миру», где батальные сцены сняты с потрясающим размахом, а все психологические тонкости выброшены на том основании, что все они чересчур литературны и нефотогеничны… и все исполнители главных мужских ролей поигрывают желваками, чтобы показать, что их обуревают разнообразные эмоции… А если ты будешь играть в театре, останутся ли у тебя иллюзии т а м? Видел ты хоть одну по-настоящему прекрасную постановку — ну, хоть «Вишневого сада»? И не говори, что видел. Никто не видел. Ты мог видеть «вдохновенные» постановки, «умелые» постановки, но ни одной по-настоящему прекрасной. Ни одной достойной чеховского таланта, где все актеры до одного играли бы Чехова — со всеми тончайшими оттенками, со всеми прихотями…»
Цитата великовата, но эталонные ориентиры и русские ассоциации Сэлинджера, не говоря уже об этажах его сарказма, стоят места.
Молодой, сделавший первые шаги к признанию писатель с интересом поглядывал в сторону Голливуда. Продать права на что-то уже написанное и разом решить кучу материальных проблем! Мечты сбываются. В 1948 году сам Сэмюел Голдвин проявил интерес к одному из его рассказов. В итоге — полное разочарование. Продюсеры поменяли название, режиссер превратил психологию в мелодраму. Автор не узнал свое детище. С этого момента, кто бы ни обращался к нему с идеями экранизации, ответом было бескомпромиссное «нет». Брижит Бардо очень нравилась «Рыбка-бананка». Брижит Бардо нравилась Сэлинджеру. «Она умна, талантлива, потерянная enfante, и у меня соблазн уступить ей pour le sport,» – написал он своему редактору в «Нью-Йоркере». Но нет, он больше не играет в эти игры. За экранизацию «Над пропастью во ржи» развернулась битва титанов. Билли Уайлдер, Харвей Вайнштейн (чье имя сейчас нельзя произносить вслух, как имя Исламского Государства, не расписавшись кровью, что это преступная организация), Стивен Спилберг… Все получили отказ.
Его требовательность не знала границ.
При издании «Девяти рассказов» он потребовал, чтобы на суперобложке не было никаких рисунков — никаких подсказок читателям, образы героев должны возникать в их сознании исключительно из чтения. Собственная фотография на обложке «Над пропастью во ржи» показалась ему излишней, при переизданиях он потребовал ее убрать. Тучи писем от поклонников он наказал попросту сжигать.
Он воевал в судах с британским критиком, который хотел написать его биографию, основываясь на его письмах и высказываниях. С шведским писателем, который сотворил сиквел к его знаменитому роману (действие происходит шестьдесят лет спустя, герою 76 и он сбежал из дома для престарелых). С иранским режиссером, который сделал фильм по мотивам «Фрэнни» и «Зуи»…
Но прежде всего его абсолютная требовательность была обращена к себе. Он отказывался не только от кино, но и от публикаций, безжалостно отвергая, например, все попытки поместить его ранние рассказы в антологии. Ничего за пределами его строго выверенного наследства. То, что не вошло, не выйдет.
Это можно назвать Формулой Фрэнни.
«- Одно я только знаю,- сказала Фрэнни.- Если ты поэт, ты создаешь красоту».
Или Зуи.
«Единственная цель артиста — достижение совершенства в чем-то и т а к, к а к о н э т о п о н и м а е т, а не по чьей-то указке».
Ничто меньшее его не устраивало. Это редкое испытание — совершенством.
В 1953 году Сэлинджер переехал из Нью-Йорка в тихое местечко Корниш в штате Нью-Гэмпшир. Если бы в Нью-Йорке был только «Нью-Йоркер» и больше ничего, он бы, может, остался. Но он ищет свой эрмитаж. Ему нужно убежище, где он будет творить, не отвлекаясь на шум и гам повседневности.
Об одинокой хижине мечтал еще Холден Колфилд.
«Хижина будет стоять на опушке леса — только не в самой чаще, я люблю, чтобы солнце светило на меня во все лопатки. Готовить еду я буду сам, а позже, когда мне захочется жениться, я, может быть, встречу какую-нибудь красивую, глухонемую девушку, и мы поженимся. Она будет жить со мной в хижине, а если захочет что-нибудь сказать — пусть тоже пишет на бумажке».
В Корнише он проживет пятьдесят с лишним лет — до самой смерти, как будет сказано, «от естественных причин» в возрасте 91 года. Здесь родится и, если умрет, то от старости, его легенда.
Публикация и паблисити — слова одного корня. Этот писатель, похоже, тратил больше сил и времени, чтобы спрятаться от мира, чем другие, чтобы стать известными. Что это — эксцентрика? Подражание Богу, который, как давно замечено, не торопится являться миру? Поиск тишины, чтобы расслышать собственный голос?
Костер публичного интереса к отшельнику только разгорался. Корниш обложили засады из репортеров и фотокоров самых разных изданий. Восьмой год его уединения журнал «Тайм» отметил своеобразно, поместив портрет затворника на обложку. Выше паблисити в Америке не бывает.
Тем временем приют писателя все больше превращался в скит.
Сначала Сэлинджер еще показывался на людях, поддерживал отношения по соседству, встречался со студентами местного колледжа. Постепенно контакты редуцировались. Чужим не стало пути в дом. Своим — в его святая святых, рабочий кабинет — в «бункер», как в семье называли это отдельно стоящее помещение.
В 2000 году дочь (Сэлинджеру был 81 год) Маргарет выпустила книгу об отце «Ловец мечты: Мемуары». Очень не лестные мемуары.
Она описывает свои и матери страдания, которые приносил им отец. Категоричностью своих исканий, граничащей с диктатурой. Его интриговал мистицизм — христианский, буддистский, суфийский, Веданта, йога, Лао Цзы, вплоть до сайентологии. В мемуарах дочери есть немало анекдотов о том, как он попеременно принимал разные заповеди, которым обязана была следовать и жена… Но больше всего своей отчужденностью. В его мир им пути не было. Его настоящей семьей, сетует Маргарет, было семейство Глассов. «В отличие от меня,- пишет она,- его десятилетние герои, мои выдуманные сородичи, были совершенны, безупречны, отражения того, что нравится моему отцу».
Маргарет ответил младший брат Мэтью – словами: «готические сказки нашего предполагаемого детства» и «смятенный разум». «Не стану утверждать, что она сознательно присочиняет, – написал он. – Я только хочу сказать, что я вырос в совершенно другом доме с совершенно другой парой родителей, совсем не так, как описывает сестра».
Одной вещи сын Сэлинджера точно не опровергает — святость «бункера». Трогать отца во время работы — было лсамым большим преступлением. Что он делал?
Напомню, что рассказ «16 Хэпворта 1924 года» вышел летом 1965 года. Первая работа писателя за шесть лет и, увы, последняя. Больше из-под его пера ничто не выйдет.
На суперобложке «Фрэнни и Зуи» он заявляет: «Я придерживаюсь того подрывного мнения, что писательское чувство анонимности — безвестности это вторая по ценности собственность, данная ему взаймы в его рабочие годы».
В редком интервью 1974 года с «Нью-Йорк Таймс» Сэлинджер утверждает, что он продолжает писать каждый день и что он просто отвергает публикацию, как «ужасное вторжение в его личное пространство». «Есть замечательное умиротворение в не публикации… Мне нравится писать. Я люблю писать. Но я пишу только для себя и для своего удовольствия».
Что?
Сам писатель ответил на этот вопрос лишь однажды. “Просто художественное произведение… Вот и все”.
Рядили — гадали, не печатается ли он тайным образом, под псевдонимом? Литературные ищейки шли по следу мало-мальски интригующих публикаций, чтобы каждый раз убедиться: нет, это не он.
Не иначе, как он пишет в стол!? Гадания о том, что он пишет, постепенно перешли во вдохновенную дискуссию о том, что он оставил в наследство?
Журнал «Тайм» в том самом номере авторитетно сообщил, что история семьи Глассов «далека от завершения… Сэлинджер намеревается написать трилогию Глассов».
Джойс Мейнард свидетельствует, что видела кипы заготовок про Глассов. Она уверена, что по крайней мере два романа остались в сейфе, хотя своими глазами она их не видела. «Я не видела манускриптов…- пишет она. – Но в те месяцы, что я жила с Сэлинджером, каждое утро он скрывался в комнату, где работал и часами его не было видно. Я знаю, что он сидел за машинкой, и я знаю, что он писал…»
Фильм-байопик «За пропастью во ржи» (Rebel in the rye – 2017 ), построенный на жизненной истории Сэлинджера, не оставляет сомнений, что он продолжал писать еще долго после выхода в свет своего последнего творения. А документальный фильм «Сэлинджер» (2013) и одноименная книга со ссылкой на два «независимых и не связанных друг с другом источника» называют то, что, дескать, осталось в трасте. Пять новых историй о Глассах. Роман, погруженный во вторую мировую войну и основанный на событиях его первого брака. И даже некие истории семьи Колфилдов.
Кто-то утверждал, что десять законченных романов Сэлинджера ждут своего часа. Сосед по Корнишу приводил якобы сказанные ему слова писателя, что у него осталось 15 романов.
Дочь Маргарет в своих мемуарах «Ловец мечты» рассказывает, как отец однажды показал ей свой «бункер», и описывает систему разметки, которую он составил для своих рукописей: «Красный маркер означал, если я умру раньше, чем закончу свою работу, публиковать «как оно есть», синий означал публиковать после редактуры и т.д.»
Авторы фильма «Сэлинджер» знают, что писатель оставил инструкции, что, как и когда публиковать. По их данным, это должно случиться на протяжении 2015 — 2020 г.г. До 1 января 2021 года они не потеряют своей веры.
Возможно они правы, даже если эта дата пройдет незамеченной, и придется признать, что они выдают желаемое за действительное. Писатель писал. У него была абсолютная цель – красота и совершенство. По-видимому, он не считал, что достигает планки.
Джером Дэвид Сэлинджер был настоящий писатель — по самым крайним критериям его и нашего любимого героя. Экстремал в творчестве и в быту. В свои последние пятьдесят лет он день за днем ставил на себе редкий эксперимент по преображению материи в дух и жизни в литературу. Даже если от этих пятидесяти лет до нас ничего не дойдет, мы не в накладе. С нами точно останется Холден Колфилд. И Формула Фрэнни.
Январь 2019 г.