Подобно «дяде Вилли», Хью Лонг был тоже из деревни. Но «голодранцем», «вахлаком» или «мякинной головой» он не был, хотя не упускал случая козырнуть своим «простонародным» происхождением: в то время, да и не только в то, это было выгодно для политической карьеры. Впрочем, богатой его семья не была. Чтобы получить юридическое образование, Лонг был вынужден на некоторое время податься в коммивояжеры: ходил по домам, собирал заказы на разные товары, а заодно продавал поваренные книги и рекламы ради устраивал соревнования среди домохозяек — кто лучше испечет пирог. Учился он тоже сам — не в университете, а дома, корпя над учебниками по шестнадцать и больше часов в день. Зато, когда ему стукнул двадцать один год, штат Луизиана получил испеченного по всей форме юриста.
Первое самостоятельное дело Хью Лонга, строго говоря, не имеет прямого отношения к развитию его политической карьеры или к логике нашего повествования, но было оно настолько колоритно, что, кажется, сошло прямо со страниц южного романа.
В родном городишке Хью Лонга Уинфилде, где он приступил к своим новым обязанностям, проживал некто Коул Джонсон, бездельник и игрок. Впрочем, таким он был при жизни, смерть же все исправляет, ибо «о мертвых — хорошо либо ничего». Только угораздило Коула Джонсона почить в бозе не дома, а в благотворительной больнице, откуда деревенские родичи усопшего и попросили доставить им тело для устройства приличных похорон. Но поскольку жили они милях в шестнадцати, а дороги в город были плохие, то сделали это не прямо, а позвонили Оскару К.Аллену, в чьей лавке покойный имел обыкновение покупать все необходимое, и попросили его передать их просьбу администрации больницы. Что тот и сделал.
Наутро хорошо запакованный труп был доставлен в лавку, а оттуда, как всякий заказной товар, доставлен к месту назначения. Родичи исправно оплакивали тело до четырех утра, пока какой-то светлой голове не пришла идея заглянуть под покрывало. О ужас, взглядам плакальщиков открылась фигура джентльмена, очень мало похожего на несчастного Коула Джонсона и к тому же абсолютно чернокожего.
Когда первый шок прошел, плакальщики гурьбой отправились к адвокату.
- Адвокат, — сказали они, — что нам делать, чтобы защитить свои права?
— Что вы хотите?
— Получить тело и возмещение убытков.
— Тело вы получите, но вот убытки... С кого вы их хотите взыскать?
— Не важно с кого... Хоть с больницы.
Выяснилось, однако, что судиться с благотворительными заведениями бессмысленно, ибо закон оберегает пожертвования от иска.
— Как так! — возмутились бывшие плакальщики. — Шестнадцать миль туда да шестнадцать обратно перли этого цветного под видом нашего незабвенного дядюшки Коула, до четырех утра мы сидели с ним, а вы говорите, что нам ни копья за это не причитается?
— Только не с больницы.
— Пусть тогда платит Оскар Аллен. Кто-то же должен заплатить за то, что мы всю ночь просидели над цветным...
Первый юридический совет, который дал Хью Лонг, был, однако, не оскорбленным в лучших чувствах плакальщикам, а Оскару Аллену: пока суд да дело, скрыться от греха подальше «на рыбалку». Весьма предусмотрительно со стороны молодого законника. Оскар Аллен был его приятелем и, как выяснится, останется таким до гробовой доски — на этот раз до гробовой доски Хью Лонга. В будущей камарилье Лонга ему будет суждена заметная роль — ближайшего помощника и первого заместителя губернатора, он займет и губернаторское кресло, когда самодержец Лонг сочтет, что «штат уже можно передать в достойные руки», ибо пора переселиться в Вашингтон, в сенат, чтобы начать более крупную игру... Что-то среднее между Джеком Бёрденом и Крошкой Дафи — вот чем станет Оскар Аллен по своим обязанностям.
Впрочем, в то время до трона было еще далеко. Пока Лонг пробует силы на юридическом поприще. Он выигрывает несколько процессов против корпораций. Это было непростo и требовало изворотливости и напора, всей силы его характера, но прибыль, которую он получил, измерялась не одними деньгами. Он обрел образ защитника маленького человека от произвола больших компаний — бесценный капитал для политического карьериста. Ставя на колени сильного противника, он показывал свою силу. И может быть, самое главное он понял: большие компании зажирели и могут быть ленивы и нерасторопны, ибо развращены абсолютной властью, их можно доить, если подойти к делу с умом.
На общеамериканском фоне Луизиана в то время была довольно отсталым штатом, и нефтяные, газовые, пароходные монополии привыкли вести себя здесь подобно феодальным сюзеренам. Наступила пора ограничить их произвол, ввести его в обычные капиталистические рамки вроде тех, что существовали в других штатах. Рано или поздно это должно было случиться.
Впрочем, сейчас, с высоты времени, обладая полным знанием того, что было и как было, легко и необременительно давать умные, правильные пояснения. Тогда же нужно было действовать, и никто не собирался списывать личные убытки на счет исторического императива... Можно ли, однако, считать, что Хью Лонг действовал, ибо сразу осознал объективную потребность штата? Вряд ли. На этом этапе он скорее учуял золотую жилу, которую будет потом разрабатывать всю жизнь. Очень скоро он занял пост главы железнодорожной комиссии — во всем арсенале политических средств штата, пожалуй, не было лучшего инструмента давления на корпорации. Пост этот стал трамплином, стартовой площадкой.
Ну а как насчет первых разочарований в политике и от политики, холодного, отрезвляющего душа откровений, приводящих к мучительной переоценке ценностей? Помните ведь историю Вилли Старка?
Были они и у Хью Лонга. Он вспоминает: «Однажды (еще в адвокатскую бытность), когда я внес поправку к законопроекту на обсуждение одной из комиссий, председательствующий спросил меня:
— Кого ты представляешь?
— Несколько тысяч простых тружеников, — ответил я.
— Они тебе что-нибудь платят?
— Нет, — ответил я.
— Кажется, они соображают, что делают.
Присутствующие довольно заржали...»
Тем все и кончилось. На этот раз. Да, разочарования были. Но это были разочарования от собственной слабости, неумелости, неповоротливости в «коридорах власти», как мы бы сказали сегодня. И порождали они не столько презрение и ненависть к «старому новоорлеанскому аппарату», в руках которого сосредоточивалось все и вся, сколько честолюбивое до зуда желание прорваться, стать своим, занять достойное место в нем.
Что ж, стремление по-своему титаническое. И вот что удивительно: Лонг добился своего. Он выдвинул свою кандидатуру в губернаторы и со второй попытки оседлал местный Капитолий.
В чем состоит искусство политика? Возможно, в том, чтобы уметь предугадывать замыслы противника и каждый раз обгонять его, по крайней мере, на один ход.
Хью Лонг научился проделывать это великолепно. Вся пресса против него — он открывает собственную газету «Луизианский прогресс» (когда он переберется в Вашингтон, она станет уже «Американским прогрессом»). Противник окопался в Новом Орлеане, оттуда он ведет по губернаторy ожесточенный огонь, а Лонг из своей резиденции в Батон-Руже может лишь огрызаться? Не тут-то было. Лонг грузит губернаторские пожитки на машину и эдаким «правительством на колесах» мчит в Новый Орлеан, чтобы дать бой врагу в его логове. В 1930 году Хью Лонг добивается избрания в сенат США, но как оставить штат, когда законный наследник исполнительной власти вице-губернатор Сир вышел из повиновения, начал строить собственные планы! И Лонг, напротив, остается в Батон-Руже. Отныне он именует себя «губернатором, которого избрали сенатором США». Но Сир тоже не лыком шит. Раз штат избрал Лонга сенатором США, то губернатором он быть перестает, не без основания утверждает Сир. А коль скоро пост губернатора оказался вакантным, по конституции его должен занять вице-губернатор, то есть он, Сир. Воспользовавшись непродолжительной отлучкой Лонга, он официально принимает клятву в качестве нового губернатора штата. И тут же получает удар в солнечное сплетение. Лонг отдает приказ арестовать «узурпатора» и «клятвопреступника», как только тот посмеет объявиться в стенах официальной резиденции. Одновременно объявляет свой декрет: поскольку Сир освободил пост вице-губернатора, на этот пост назначается временный председатель сената штата — сторонник Лонга, естественно. Остальное уже было делом техники.
Вот так-то.
Впрочем, это было позже. Главное испытание поджидало Лонга в самом начале его срока.
Губернаторское положение было хуже некуда, поскольку абсолютное большинство в законодательном собрании штата принадлежало его противникам. Уверенные в своих силах, они попытались провести операцию «импичмент». В ответ припертый к стене Хью Лонг применил прием, известный не только в луизианской истории под названием «round robin», что на деле означает «круговая порука»: в былые времена, направляя правителю петицию или требование, недовольные ставили свои подписи кружком, чтобы нельзя было определить, кто из них зачинщик. Чтобы «импичмент» стал реальностью, противникам Хью Лонга нужно было собрать две трети из тридцати девяти сенаторских голосов. Чтобы блокировать «импичмент», Хью Лонгу требовалось минимум четырнадцать голосов. И он добыл свой минимум в виде подписей под заранее заготовленным документом, смысл которого сводился к тому, что данные законодатели обязуются при любых условиях голосовать против «импичмента» и призывают уважаемое собрание разойтись во избежание пустой траты времени и денег. Как удалось Хью Лонгу сколотить этот круг? В какой дозировке шли увещевания, посулы, выкручивание рук? Автор автобиографии сдержан на этот счет, хотя и упоминает о рейдах к «нужным людям», о тайных встречах и долгих, за полночь, урезониваниях. Но тут уж мы можем смело обратиться к соответствующим страницам романа, не опасаюсь сгустить краски.
«...бывало и так: Хозяин сидит в машине с потушенными огнями, в переулке, возле дома, поздно за полночь. Или загородом, у ворот. Хозяин наклоняется к Рафинаду или к одному из приятелей Рафинада, Большому Гарису или Элу Перкинсу, и говорит, тихо и быстро: “Вели ему выйти. Я знаю, что он дома. Скажи, пусть лучше выйдет и поговорит со мной. А не захочет — скажи, что ты друг Эллы Лу. Тогда он зашевелится”. Или: “Спроси его, слыхал ли он о Проныре Уилсоне”. Или что-нибудь в этом роде. И вскоре выходил человек в пижамной куртке, заправленной в брюки, дрожащий, с лицом, белеющим в темноте, как мел.
И еще: Хозяин сидит в прокуренной комнате, на полу возле него — кофейник или бутылка; он говорит: “Впусти гада. Впусти”.
И когда гада впускают. Хозяин не торопясь оглядывает его с головы до ног и произносит: “Это твой последний шанс”. Он произносит это спокойно и веско. Потом он внезапно наклоняется вперед и добавляет, уже не сдерживаясь: “Сволочь ты такая, знаешь, что я могу с тобой сделать?”
И он правда мог. У него были средства».
У Хью Лонга тоже были средства. И все же, если бы он ограничился только шантажом и подкупом, его действия были бы вполне традиционны. Но он резко раздвинул сами рамки избирательной борьбы. Когда правила игры были не в его пользу, он навязывал игре свои правила. Он апеллировал к толпе.
Впрочем, в романе это прекрасно описано.
Импичмент не прошел.
Хью Лонг не просто умел считать варианты быстрее, чем его противники. Он был гениальным игроком. В чем-то он предвосхитил современные методы ведения политической борьбы в Америке. Опыт продажи поваренных книг и организации соревнований среди домохозяек он возвел в ранг политического искусства.
На заре агитационной деятельности Лонг заметил, что объявления, развешанные на уровне человеческого роста, быстро исчезают. Тогда он начал подруливать на машине по возможности вплотную к деревьям и, забравшись на крышу автомобиля, молотком с длинной рукояткой приколачивал свои плакаты на недосягаемой для рук высоте. Не торопитесь улыбаться наивности сего открытия, все-таки это были 20-е годы. Первым в Луизиане Хью Лонг начал проводить свои кампании в автомобиле. Первым в Америке он установил на своей машине громкоговоритель.
Даже грудные дети на митингах, проводимых Хью Лонгом, не пищали, во всяком случае пищали меньше, чем на других собраниях, — за этим следили люди Лонга, вооруженные сосками. Техника любой кампании продумывалась до мелочей.
Не очень, в сущности, образованный человек, Хью Лонг сразу оценил значение письменного слова и наводнил штат своими листовками. Тексты чаще всего писал он сам. Подсчитано, что за период с 1928-го по 1935-й год в Луизиане было распространено 26 миллионов лонговских агиток (в среднем по 1500 слов каждая), хлестких и одновременно наполненных разного рода статистикой и разъяснениями.
Вот и песенка, с которой началось наше знакомство с Лонгом, не была пустой блажью. Сначала он придумал девиз: «Каждый человек король, но никто не носит короны»; потом укоротил его до «Каждый человек — король», ибо девиз должен быть коротким и хлестким. Потом появилась песенка-гимн, с гимном ведь сподручней продавать идеологический товар развесившей уши публике. Теперь это все азы, но Лонг изобретал их сам.
А песенка эта, коль скоро зашла о ней речь, тоже не так проста. Простота ее просчитана — адресовалась она миллионам: фермерам, рабочим, торговцам. Простому люду, одним словом. И в этом смысле она любопытный документ своей эпохи. Видно, на что делает ставку один из самых ловких политиков американской сцены, на каких струнах человеческой души он играл.
Каждый человек — король.
Каждый человек — король,
И будь ты даже миллионер,
Другие не должны остаться без доли.
Богатства хватит на всех.
Индивидуализм, стремление выбиться «в люди», обрести свою «долю», надежда на то, что земля Америки для этого почва благодатная, слышится в песенке-простушке. Популистский посул был безотказным орудием Лонга.
Помогло ли ему врожденное чутье или опыт, но Лонг ясней других понимал, на каких двух китах зиждется американская демократия. На умении манипулировать избирательской массой — чтобы «толпа ревела» каждый раз, когда лидеру это нужно... И на железной организации. Именно такую он и создал — жесткую, безотказно эффективную. До него организация демократической партии в штате была примитивно, провинциально авторитарна. Партийными боссами на местах автоматически становились шерифы, что превращало их в полуфеодальных баронов. «Банда» шерифов по уговору со «старыми новоорлеанскими аппаратчиками» определяла, кому быть губернатором штата. Лонг поломал эту систему. В округах он ввел «плюралистскую» модель организации. Уже не один шериф, а несколько «лидеров» делили между собой местную партийную власть. Это было тем более удобно, что каждый зорко следил за другими и, чуть что, доносил Лонгу, причем ни один не чувствовал за собой достаточно сил, чтобы бросить ему вызов.
Зато каждому деянию на пользу партии Лонга соответствовало то или иное вознаграждение в виде хлебного места у кормушки, выгодного подряда или престижного назначения — на любые посты назначались только свои и только по слову Лонга. Система платы за лояльность была доведена до четкости прейскуранта.
Контроль сверху в сочетании с раздачей пирогов и пышек работал четко. Однако на случай измены или фронды карманных «комитетчиков» у Хью Лонга была еще одна — и веская — гарантия. Он мог тут же смести их, обратившись к «рядовым избирателям», к низам, к толпе. Низы он контролировал верхами. Верхи — низами.
Хью Лонг рано понял грустную истину XX века: демократия необязательно антипод диктатуре, в умелых руках она ее средство, респектабельная форма. В совершенстве овладев обоими рычагами американской демократии, Хью Лонг стал совершенным демократом, абсолютным демократом, то есть диктатором.
И когда в дополнение ко всем прочим титулам ему предложили занять и пост председателя комитета демократической партии штата, он поморщился:
— Только, пожалуйста, не надо оппозиции.
Оппозиция исчезла — будто ее и не было.
Правда, вначале у Лонга еще хватает трезвости. В автобиографии он пишет: «Когда твои приближенные начинают отмечать, сколь ты “велик”, они не знают удержу». Но это так, отрыжка природной наблюдательности. Ибо очень скоро магия собственного величия завораживает его, перерастает в манию, а порция каждодневной аллилуйи превращается в органическую потребность.
Неразборчивость в средствах отличала Хью Лонга; впрочем, этой же чертой наделен и Вилли Старк. Помните, как Старк расправился с конгрессменом Петитом, позволившим себе нелестно о нем отзываться? «Хозяин не опровергал рассказов Петита, он занялся личностью самого рассказчика. Он знал, что argumentum ad hominem ложен. “Может, он и ложный, — говорил Хозяин, — зато полезный. Если подобрал подходящий argumentum, всегда можно пугнуть hominem’a так, чтобы он лишний раз сбегал в прачечную”». Буквально так действовал Хью Лонг.
Когда оппозиционная газета «Таймс-Пикайун» допекла губернатора, он не стал опровергать ее. Его «исследовательский отдел» выяснил, что у зятя Э.Фелпса, одного из хозяев ненавистного органа, рыльце в пушку: он получает две зарплаты. Строго говоря, какое отношение имеет рыльце зятя к линии газеты? Но разве в этом дело? И в лонговском издании появляется громкая шапка:
«Родич диктатора “Таймс-Пикайун” Э.Фелпса кормится из двух кормушек — как выяснилось, он числится в двух ведомостях. Губернатор Лонг, зная привычки “Таймс-Пикайун”, изучает платежные ведомости и обнаруживает, что родственник новоорлеанского Муссолини из “Таймс-Пикайун” загребает тайком денежки штата».
Еще ближе ораторские приемы Вилли Старка и Хью Лонга. Для иллюстрации два образчика выступлений последнего.
Драматический:
«Вот здесь, под этим дубом, Евангелина ждала своего возлюбленного Габриэля и не дождалась его. Это истори ческое место, его обессмертил своей поэмой Лонгфелло, но не одна Евангелина ждала здесь понапрасну.
Где школы, которых ждали вы и ваши дети? Их нет и поныне. Где дороги, на которые вы давали деньги? Они не приблизились к вам ни на пядь. Где больницы и приюты для калек и немощных? Евангелина горько плакала от разочарования, но проплакала только свой век. А вы, живущие в этом мире, льете слезы из поколения в поколение. Так дайте же мне осушить глаза тех, кто плачет здесь и нынче!»
И сардонический:
«Так вот, дамы и господа. Китаец, папуас и наш разлюбезный Томас поспорили, кто дольше просидит взаперти с хорьком. Заперли с хорьком китайца, и он терпел десять минут. Потом попросился на волю. Не выдержал.
Потом зашел папуас, пробыл с хорьком пятнадцать минут и вышел еле живой.
Потом зашел Томас. Пробыл минут пять и выскочил... знаете кто? Хорек».
Нужно ли разъяснять, что Томас — имя противника Хью Лонга. Как тут не вспомнить «муниципальную вонючку» и другие сильно пахнущие выражения из лексикона Хозяина!
Мы подошли к самому, пожалуй, деликатному моменту. Ну, хорошо, методы у Хью Лонга и Вилли Старка одинаковы, а дела? Как ни странно, дела тоже.
Вот некоторые статистические данные о Луизиане.
20-е годы. В штате 300 миль бетонных дорог, 35 миль дорог с иным покрытием, три моста-развязки на шоссе, система образования на положении бедной родственницы, здравоохранение тоже...
1935 год. В штате 2446 миль бетонных дорог, 1308 миль асфальтированных дорог, около 40 мостов-развязок. Заметные ассигнования выделены на систему образования и здравоохранения, в частности, за счет большего налогообложения компаний. В школах учебники распределяются бесплатно...
В итоге фермерам Луизианы уже не приходилось ломать голову над тем, как вывезти тело безвременно усопшего дядюшки из города и, что существенней, как доставить плоды земли своей и рук на городской рынок. Методы администрации Лонга предвосхищали, а то и превосходили рузвельтовский «новый курс». Потом, особенно в годы маккартизма, Рузвельта будут называть социалистом, а особо горячие головы — даже «коммунистом». А как вы назовете такое предложение?
1 апреля 1934 года сенатор от штата Луизиана Хью Лонг внес на рассмотрение сената США законопроект, согласно которому никто не должен был иметь права иметь годовой доход более 1 миллиона долларов и никто не должен был иметь права получать в течение всей своей жизни даров, наследства и проч. на сумму, превышающую 5 миллионов долларов. Выступая в сенате 21 апреля, сенатор разъяснил своим коллегам предлагаемый им план «перераспределения доходов». По этому плану государство устанавливало налог в размере 1 процента на капитал в пределах от 1 до 2 миллионов долларов, налог в 2 процента на капитал в пределах от 3 до 4 миллионов долларов, увеличивая далее налог вдвое с каждым новым миллионом. На капитал в 8 миллионов долларов и более по идее Лонга должен был устанавливаться налог в размере 99 процентов.
Это что касается богатых. Но Лонг не забыл и бедных, ведь, как поется в его песенке-гимне, «богатства хватит на всех». В январе 1934 г. Лонг представил в сенат новый проект резолюции, согласно которому все лица, достигшие 60-летнего возраста, должны были получать пенсию в размере 300 долларов в год при условии, если общая стоимость их собственности не превышала 10 тысяч долларов, или же если их чистый доход был менее 1 000 долларов в год. Свою программу автор назвал ни много ни мало «Планом осуществления воли божьей». Проходила она под лозунгом «Каждый человек — король».
Демагогия? Быть может. Однако профессор Т.Гарри Уильямс, автор предисловия к одному из изданий автобиографии Лонга, называет его «необычным демагогом». Стоит только оговориться, что «демагогами» по южной традиции называли политиков определенного сорта, которые в острый момент борьбы за власть бросали вызов существующему истэблишменту, апеллировали к массам, «требовали для них более справедливой доли доходов и власти». «Демагоги, — пишет профессор Уильямс, — производили много шума и даже порой выигрывали выборы, но никогда не меняли сколько-нибудь существенным образом природу и структуру власти. Несмотря на их яростные обличения правящих классов, они мало что делали, чтобы поднять массы. Некоторые из них в действительности не были заинтересованы в реформе, и их легко было либо выключить из игры, либо принудить к сотрудничеству с существующей иерархией. Те же, у кого была программа, не могли ее осуществить по одной весьма существенной причине — у них не хватало способности, вернее воли, разрушить организацию олигархии, и в конечном счете она их сметала... Лонг тоже был одним из этих демагогов. Он тоже мог, пошумев насчет реформы, кончить обличением негров или янки или приторными воспоминаниями о конфедератской славе в годы Гражданской войны и о южных страданиях во время Реконструкции. Не тут-то было. Лонг оказался единственным южным лидером, обратившимся к поддержке масс, который, пообещав что-то, свое обещание сдержал».
Характерная цитата.
Так в чем же разница между Хью Лонгом и Вилли Старком? Оба делали дело, и оба делали его негодными, но вроде бы единственно возможными средствами. Да полноте, есть ли она, эта разница?
Обратимся снова к роману, к весьма поучительным размышлениям, которым предается Джек Бёрден под занавес:
«Теория исторических издержек — можете назвать это так. И выписать издержки против прибылей. Не исключено, что перемены в нашем штате могли прийти только таким путем, каким пришли, а перемены были большие. Теория моральной нейтральности истории — можете назвать ее и так. Процесс как таковой не бывает ни нравственным, ни безнравственным. Мы можем оценивать результаты, но не процесс. Безнравственный фактор может привести к нравственному результату. Нравственный фактор может привести к безнравственному результату. Может быть, только в обмен на душу человек получает власть творить добро.
Теория исторических издержек. Теория моральной нейтральности истории. Все это — высокий исторический взгляд на мир с вершины холодного утеса. Может быть, только гений способен его так увидеть. Действительно увидеть. Может быть, нужно, чтобы тебя приковали к утесу и орлы клевали твою печень и легкие, — тогда ты его так увидишь... Может быть, только герой способен поступать соответственно.
Но я...»
Стоп. Вот в чем дело. В этом скромном, но твердом «но я...» В позиции, другими словами. Писатель — на то он и писатель — оценивает свершенное и свершившееся не с позиций абстрактного прогресса, бестелесной морали и безлюдной истории. Ибо для него, представителя литературы, то есть посланца гуманизма, безлюдная история — это бесчеловечная история. А он привык смотреть на мир с точки зрения человека — как он чувствует себя посреди этого абстрактного прогресса, человек, не зябко ли ему?
Вилли Старка и Хью Лонга, героя романа и его жизненного прототипа, разнила концепция цели.
У них было равное дело и равные средства. Но цели у них были разные. Высшей, духовной Цели у Лонга в отличие от Старка не было.
Лонг был Хампти-Дампти, шекспировским Ричардом, которому драматург вложил в уста такие слова: «Ведь совесть — слово, созданное трусом, чтоб сильных напугать и остеречь. Кулак нам — совесть, и закон нам — меч». Хотя и шекспировского Ричарда убивает все же «совесть робкая», призраки им убиенных, а не только противник во плоти...
Старк был раздвоен. «Дом, разделившийся в самом себе, не устоит». Недаром он мучится и гонит от себя это библейское пророчество. Он и погиб, потому что был раздвоен. Лонг погиб, потому что его убили. Он не страдал двойничеством.
Читаешь его автобиографию — и ни малейшего следа сомнений, рефлексии. Автобиография — жанр специфический. По самоидеализации автобиография действующего политика мало с чем может сравниться, разве что с мемуарами политика бездействующего. Немало кокетства и в автобиографии Лонга. Но и тени «комплекса Старка» в книге, вышедшей из-под пера Лонга, не увидишь. Нет, он тоже страдал, Хью Лонг, и временами ему тоже бывало плохо — когда его загоняли в угол... Его целью была власть. И хоть он сделал немало дел, он скорее Крошка Дафи, а не Вилли Старк. Крошка Дафи с историческим нюхом. Проницательный Крошка.
Но Пенну Уоррену он послужил материалом для Вилли Старка. Писатель взял Хью Лонга — готового героя политического детектива под названием «Луизианская история» или даже «Американская история» — со всеми его грехами и потрохами, потребностями и непотребностями и произвел крошечную операцию сродни демиурговой. Он разрезал фальшивую грудь политика и вложил внутрь бессмертную взыскующую душу.
И тогда из Хью Лонга родился Вилли Старк.
Забавно это или логично? В момент появления романа публика поразилась сходству Старка и Лонга, причем, понятное дело, производной величиной казался Старк. Эта похожесть даже шокировала, в ней кое-кто узрел едва ли не ущербность литературной фантазии, ее неспособность конкурировать с сюжетами, которые порождает сама жизнь. Но прошло время — и картина переменилась. Вряд ли найдется хоть один более поздний исследователь Лонга, который в той или иной мере не переносил бы созданный Пенном Уорреном образ Старка на бывшего политического деятеля, коему посчастливилось стать его прототипом. Подобное украшательство чела Хью Лонга литературным лавром происходит не всегда осознанно, но это-то и симптоматично. Время расставило все на свои места. В памяти людской магия образа, созданного литературной волей, оказалась сильнее реальных черт.