"Jailbird". "Тюремная птаха". Человек во время негодяев
В предисловии к роману «Jailbird» Курт Воннегут старательно связывает нитки своей фантазии и жизни. Он рассказывает, кто из близких ему людей — знакомых или даже родственников — послужил прототипом для того или иного героя, какие черты характера он перенес на бумагу в целости и сохранности, а какие изменил. Это очень увлекательно, а главное, убедительно, даже если на поверку оказывается, что автор сравнивает один выдуманный им персонаж с другим выдуманным персонажем. Опять мистификация, столь свойственная стилю этого писателя! Однако у этой мистификации отчетливый посыл: «То, что я пишу, — до последней буквы правда. Ищите сходства с жизнью!»
И вот я ищу. Собственно, мы всегда ищем, когда имеем дело с книгой. Знаем прекрасно, что сказка — ложь, но ищем в ней намек и добрым молодцам урок. Ищем правду про эту жизнь. Но сейчас мой поиск, конечно, уже. Меня волнуют конкретные экскурсы из романа в действительность. То, как события текущей американской истории переливаются у того или иного писателя в роман (а иногда и в его собственную судьбу или хотя бы факты личной биографии). Как люди, действительно жившие на этом свете, становятся литературными героями. И к каким потерям или обретениям это ведет.
«Jailbird» начинается с неожиданного эпиграфа. Неожиданность его в документальности. Это отрывок из предсмертного письма Сакко сыну.
«Помогай слабым, тем, кто просит о помощи, помогай преследуемым и жертве — они твои лучшие друзья. Это товарищи, которые сражаются и погибают, как сражались и пали вчера твой отец и Бартоло, за радость свободы для всех бедных рабочих. В этой битве жизни ты узнаешь любовь и будешь любим. Никола Сакко (1891—1927)».
Но многие ли в Америке помнят сегодня о Сакко, рабочем мученике, распятом капиталистическим правосудием?! И автор поясняет:
«Из своего последнего письма тринадцатилетнему сыну Данте от 18 августа 1927 года за три дня до казни в Чарльстаунской тюрьме в Бостоне, штат Массачусетс. “Бартоло” — Бартоломео Ванцетти (1888—1927), он умер той же ночью на том же электрическом стуле, изобретении дантиста. И точно так же умер еще более забытый человек — Челестино Мадейрос (1894—1927), признавшийся в том, что именно он совершил преступление, за которое были осуждены Сакко и Ванцетти, хотя в момент признания разбиралась апелляция на приговор ему по делу о другом убийстве. Мадейрос был настоящий преступник, но он вел себя самоотверженно в конце».
Впрочем, самые поразительные страницы романа идут еще до эпиграфа. Это сцена расстрела мирной рабочей демонстрации. По времени и месту она вынесена за пределы действия, в пролог истории.
...Трагедия собирается как гроза. Владелец Кайяхогской металлургической компании, талантливый инженер и столь же одаренный предприниматель (вроде реального Генри Форда), не может не давить рабочих, выжимая из них все соки, на ропот голодных у него один ответ: «За ворота!» И это естественно, ибо кем бы он ни был в прошлом или в частной жизни, главное, что он олицетворение и орудие собственного капитала, капитал же должен давать прибыль, максимум прибыли... А рабочие не могут не протестовать, им нужно кормить свои семьи, и потом они ведь тоже люди, а не безгласные придатки к машинам... Рано или поздно эти две силы столкнутся, и тогда быть беде. Беда разражается как бы помимо воли тех или иных участников — с неотвратимостью стихийного бедствия или, скорее, общественного закона.
Кадр за кадром, сцена за сценой восстанавливаются обстоятельства, психология участников — вольных и невольных судей, палачей и жертв. Картина возникает перед глазами столь реальная и знакомая... Кентский университет, май 1970 года, тринадцать студентов, оставшихся лежать на зеленом ковре лужайки после столкновения антивоенной демонстрации с силами порядка (четверо убитых, девять тяжело ранены). Аттика 1971 года, где те же сводные отряды национальных гвардейцев, полиции и охраны штурмовали тюрьму и подавили бунт заключенных ценою нескольких десятков жизней... То же первое ощущение случайности кровавого финала, сквозь которую проглядывает неотвратимость трагедии. Историк американского рабочего движения, впрочем, скорее вспомнит жестокие столкновения конца XIX века — эпохи безжалостного и открытого капиталистического хищничества — вплоть до знаменитой чикагской сходки — первой пролетарской маевки... А индейский отлив самого имени — Кайяхога, «резня при Кайяхоге» — разве не будит он еще более ранние ассоциации о кровавой купели, в которой рождалась молодая нация...
А краски на глазах густеют, детали вырастают в размерах. Взобравшись на специально сколоченный помост, высший полицейский чин зачитывает толпе строки указа: собираться свыше двенадцати — преступление, караемое тюремным заключением от десяти лет до пожизненного. Точно ли так звучал закон в Америке XIX века?! Но автор, кажется, намекает на куда более старый источник — тот, в котором сказано про двенадцать Христовых апостолов. А стук молотков, не дававший уснуть виновному в ночь под Рождество — день расстрела. С тем же стуком два тысячелетия назад сколачивали крест для возмутителя черни.
В самом романе автор доводит намек до ясности символа, превратив исторический факт в притчу. Последние дни Сакко и Ванцетти он окрестил «современным вариантом Страстей Господних». «Как и на Голгофе, — пишет он, — трое бедняков были казнены государством. На этот раз, однако, не просто один из трех был невиновен. На этот раз невиновны были двое».
Резня при Кайяхоге — собирательный образ, это автор подчеркивает особо. Пролог романа, по замыслу, разрастается до пролога ко всей американской истории.
Это самый необычный роман Курта Воннегута. Начать с того, что он написан в подчеркнуто реалистической манере. Необычен герой — то ли неудачник, то ли подлец. «Jailbird», между прочим, означает «арестант». Отсидев свой срок, он выходит на первых страницах романа из тюрьмы. В 66 лет предстоит начать новую жизнь и, как водится, подбить бабки в старой. Денег нет, друзей нет, семьи нет. Но что-то ведь есть все-таки, не может быть, чтобы совсем ничего не было. И это что-то находится. 66 лет жизни героя — это шесть десятилетий американской истории с ее пиками и провалами в виде Великого кризиса 1929—1933 годов, участия в антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне, эпохи маккартизма и «Уотергейта» Ричарда Никсона. Маленький и явно недостойный человек волею судьбы или авторской волей поставлен в центр больших событий, от которых действительно зависели судьбы страны. И по крайней мере в некоторых из этих событий он сыграл не то чтобы активную, но заметную роль.
В разгар маккартистского шабаша он предал лучшего друга. Друг, правда, женился на его девушке, но может ли это быть оправданием тому, что он натворил? На вопрос известного охотника за ведьмами Ричарда Никсона в соответствующей комиссии конгресса он под присягой заявил, что друг его в свое время был коммунистом. Карьера оклеветанного мгновенно рухнула, да что там карьера, вся его жизнь пошла под откос, два года спустя подающий надежды дипломат переместился из своего блестящего кабинета в тюремную камеру... И тридцать сребреников значатся в зарплатной ведомости героя. Бывший конгрессмен от Калифорнии, сделавший себе имя на антикоммунистических процессах, не забыл лжесвидетеля. Став президентом, он назначил его своим помощником по молодежи. Правда, сребреники не пошли впрок. Когда завертелась Уотергейтская карусель, герой наш тоже оказался за решеткой как самый маленький, быть может, но все же член преступной команды. Поделом ему. Да и «Jailbird» означает не просто «арестант», но буквально — «тюремная птаха».
Дело Олджера Хисса
«Время негодяев». Так Лилиан Хеллман определила маккартизм. Можно ли, находясь в здравом уме, оправдывать такое?
Задним числом оправдательный приговор выписывает уже упоминавшийся Норман Подгорец, редактор консервативного журнала «Комментари». «Вне сомнения, коммунисты работали в госдепартаменте во времена маккартизма», — пишет он.
В его книге «Существующая опасность» есть еще более красноречивые строки: «Разоблачив Олджера Хиcca в качестве советского агента, конгрессмен Ричард Никсон внес главный вклад в донесение до страны советской угрозы и, следовательно, в мобилизацию поддержки внешней политики США, направленной на противостояние ей». Это идеолог правых воскрешает в памяти классический эпизод маккартистской эры, которым, собственно, и открылся сезон общенациональной «охоты за ведьмами», затянувшийся лет на двадцать. Вот истинный подарок для этих заметок. Ведь ключевой эпизод романа «Jailbird» с лжесвидетельством в комиссии Никсона — не просто плод писательской фантазии. Он навеян Воннегуту реальными событиями и прежде всего процессом над Олджером Хиссом.
Итак, 3 августа 1948 года. Перед комитетом палаты представителей конгресса США по расследованию антиамериканской деятельности появляется сотрудник госдепартамента Олджер Хисс (43-х лет, блестящая репутация, за плечами Университет Джонса Хопкинса и Гарвард, Школа права). Против него дал показания его друг-приятель Уиттекер Чэмберс, журналист из «Тайма». Признавшись в том, что сам был членом коммунистического подполья, Чэмберс заявил, что Хисс снабжал его копиями секретных документов из госдепа и что в тридцатые годы он состоял в коммунистической партии. Олджер Хисс отрицает обвинения, он, дескать, вообще не был так близко знаком с Уиттеккером Чэмберсом. Два года спустя суд отправит Олджера Хисса в тюрьму, признав виновным в двух лжесвидетельствах: касательно документов и стажа знакомства с Чэмберсом. Дело будет громким. С годами, правда, от него останется в памяти лишь сочная деталь, полюбившаяся прессе: тыква как дупло для передачи файлов. Роли Олджера Хисса и Уиттеккера Чэмберса кристаллизуются навсегда.
Чэмберс напишет книгу «Свидетель». Он станет героем ультраправых — «человеком, который вовремя увидел свет» и в итоге оказал родине неоценимую услугу, предупредив о коммунистической опасности. Он умрет в 1961 году. Посмертно 23 года спустя президент Рейган наградит его медалью Свободы.
Официально Хисс навсегда останется «Предателем». Он проживет на четверть века дольше бывшего друга — врага. С приговором он никогда не смирится, но все его апелляции будут отвергнуты. Посмертная реабилитация, о которой он будет говорить как о последнем выходе, тоже так и не состоится.
В «деле Олджера Хисса» можно найти ключи к будущему американской политики и американских политиков на несколько десятилетий вперед.
У Ричарда Никсона это дело всегда вызывало самые теплые чувства. Еще бы, он, в тот момент молодой конгрессмен-первосрочник, взлетел на общенациональную орбиту, агрессивно раскручивая его. Вот его собственная оценка. Впрочем, сначала обстоятельства, при которых Ричард Никсон сделал свое признание. Они того стоят.
«Нестроевые Тыквенных Файлов». Это игривое имя в честь той самой Тыквы, в которой якобы Хисс прятал секретные документы госдепа для передачи коммунистам, присвоил себе узкий круг единомышленников — видных ультраправых политиков. Каждый год в Хэллоуин (когда же еще, коль скоро главное доказательство — Тыква!), этот своеобразный закрытый клуб собирается, чтобы отпраздновать успешное осуждение Олджера Хисса.
В День всех святых 1985 года они принимали в почетные члены Ричарда Никсона. В ответной речи бывший президент США предался воспоминаниям: «Президентская кампания 1960 года шла ноздря в ноздрю. (Это была схватка Никсон — Кеннеди. Преимуществом в одну десятую процента поданных голосов победа досталась демократу Джону Кеннеди. — А.П.) Перейди ко мне каких-нибудь 12 тысяч голосов в штате Иллинойс и еще каком-нибудь маленьком штате, и результат был бы иным. Один мой друг, объясняя по свежим следам обидное поражение, сказал, что все дело в антипатии журналистов, которая меня преследовала всю кампанию. «Если бы не дело Хисса, — сказал он, — ты был бы избран президентом». Я ему возразил, что не будь дела Хисса, я не стал бы кандидатом».
Сам бесноватый сенатор Маккарти тоже сделал себе имя на «деле Хисса». Вскоре после того, как суд вынес Хиссу приговор, Джозеф Маккарти произнес свою самую знаменитую речь, заявив, что госдепартамент США «буквально кишит коммунистами». Он даже назвал их точное число — 205.
Рональд Рейган говорил, что Уиттекер Чэмберс помог ему найти истинный путь, увидеть мировую схватку христианского демократического Запада и безбожного коммунистического Востока, как битву Добра и Зла... Мемуары «Свидетель» цитировал на память кусками.
Известный журналист Дэвид Ремник называет историю Олджера Хисса расемоновской драмой «холодной войны», намекая на знаменитый фильм Акиры Куросавы, где одна и та же история принимает самые разные очертания в зависимости от того, кто ее рассказывает. И еще лакмусовой бумажкой. В ходе суда конкретные факты не были установлены однозначно, и уж тем более не были они беспристрастно оценены. Полвека спустя их смысл окончательно размылся и исчез в исторических коннотациях. Как отличить реальность от привидений? Можно ли утверждать доподлинно, кто из двух антагонистов прав, а кто виноват: Олджер Хисс или Уиттекер Чэмберс? Все обстоит ровно наоборот. По тому, чью сторону в этом историческом споре занимает тот или иной деятель, легко сказать, кто он. Олджер Хисс невиновен! На этом упорно стояли неистовая Лилиан Хеллман, Виктор Наваски, редактор журнала «Нейшн», два члена Верховного суда США Уильям Дуглас и Эйб Фортас — все с левого и либерального флангов. Уиттекер Чэмберс был прав! — утверждали все тот же неутомимый Норман Подгорец, Уильям Бакли, обозреватель и претендент в президенты, Клэр Люс, издательница журнала «Ньюсуик» — консерваторы и правые.
Кстати, если вчитаться, то Подгорец и не утверждает, что разоблачитель Чэмберс был фактически прав. Но он задним числом хвалит политиков, которые успешно использовали его разоблачения для того, чтобы в новых послевоенных условиях сменить курс страны — с сотрудничества с Советским Союзом на противостояние, с антифашизма на антикоммунизм. Член могущественной калифорнийской семьи и близкий приятель Рональда Рейгана Уильям Курс высказался по этому поводу более вульгарно и потому абсолютно недвусмысленно: «Джозеф Маккарти видел коммунистов под каждым кустом... И он был прав». То есть были или не были коммунисты под каждым американским кустом, не суть важно. Главное, что их там вовремя обнаружили. С пользой для общего дела.
«Дело Олджера Хисса» — слишком горячее, громкое, грязное, с ног до головы сотканное из интересов и пропаганды, развесистая тыква. Какая уж тут объективность! И все же полвека спустя, в конце истории (и в Конце Истории, по Фукияме), когда мы уже знаем, что сталось не только с основными участниками, но и с самими процессами — сначала с маккартизмом, а потом и с коммунизмом, можно все-таки на чем-то остановиться. Поднимая тревогу по поводу коммунизма, как глобальной угрозы и мирового зла, американские правые были правы — исторически. Протестуя против истерии и нового антикоммунистического неандертальства, американские либералы были правы — этически. Победа такой ценой — ценой свободы, достоинства, прав человека — автоматически превращалась в поражение личности, общества и страны.
Однако же нам давно пора вернуться к роману Воннегута. Своевольный писатель очень нестесненно подошел к трактовке процесса. Тем более любопытно, какие мотивы нашли отзвук в его душе.
В отличие от публициста или историка писатель бередит сердца, пробуждает в нас сочувствие или презрение, согласие или протест. В самом деле, это же черт знает что за система, если одного слова предателя, завистника, провокатора или дурака достаточно для того, чтобы человеку нужно было век оправдываться неизвестно в чем, чтобы перечеркнуть все его прошлое, а заодно и будущее.
Вокруг героя романа после его показаний создалась зона отчуждения — люди, считавшие себя порядочными, не смогли спасти ошельмованного, это действительно было им не по силам, но не подавать руки виновнику происшедшего, к счастью, смогли многие. А один из них — старый авторитетный богатый либерал-демократ рузвельтовской еще традиции и закваски, чувствовавший себя достаточно уверенно, чтобы не только иметь собственное мнение, но и высказывать его иногда, даже бросил в лицо герою слова, которые и много лет спустя жгут его изнутри.
«...За весь тот урон, который он (Старбук) нанес своей стране, его следовало бы повесить, разорвать на части, привязав к хвостам лошадей, четвертовать...» — вспоминает Старбук. «“Я всего лишь сказал правду”, — проблеял я... Меня тошнило от страха и стыда».
«Ты сказал лишь часть правды, — сказал он, — которую сейчас выдают за всю правду! Образованные и наделенные состраданием государственные служащие — почти наверняка русские шпионы! Вот все, что можно услышать ныне от полуграмотных старорежимных мошенников и болтунов, которые вновь рвутся к власти и которые считают, что она по праву должна принадлежать им. Если бы не ваш с Лейландом Клюзом (имя жертвы. — А.П.) идиотизм, им никогда бы не удалось связать воедино предательство и сочувствие и мозги... Ты просто еще один простофиля, который, оказавшись там, где не надо, и тогда, когда не надо, ухитрился отбросить гуманизм на целое столетие назад!..»
Крепко сказано, не возразишь. Но почему, так строго измерив масштаб содеянного и не постеснявшись вынести приговор из кодекса древних восточных тиранов, он называет преступника неожиданно мягким словом «простофиля»?
Так или иначе, постигаешь авторский замысел: преступление не остается без наказания. Да, но в чем конкретно состоит это преступление?
«Человек, который предал лучшего друга...» Но Лейланд Клюз не был его лучшим другом — просто приятелем, не более того. В принципе это еще ничего не меняет — приятелей тоже не стоит предавать.
Может быть, Старбук мстил приятелю? Нет. Выслуживался перед комиссией в расчете на вознаграждение? Тоже нет. Высочайшей милости не ждал, она пришла негаданно — двадцать лет спустя. Но зачем клеветать на приятеля? А он вовсе не клеветал на него. Так что же он делал? Он говорил правду!
Больше того, он думал, что говорит лестную правду.
Вот его собственное описание содеянного: «Под присягой и в ответ на вопрос конгрессмена Никсона я перечислил несколько человек, о которых было известно, что в годы Великой депрессии они были коммунистами, и которые оказались выдающимися патриотами во время Второй мировой войны. В этот почетный список я включил имя Лейланда Клюза». Он не мог иметь в виду ничего дурного. Состоять в компартии перед войной было «так же естественно, черт побери, для поколения, пережившего Депрессию, как и стоять в очереди за хлебом». Это его слова. И у него есть верное алиби: в те тяжкие годы он сам был коммунистом и не скрывал этого.
Клюзу от этого не легче, но ситуация меняется. Старбук не Иуда Искариот. Он не преступник, он простофиля.
Но зачем он пошел тогда служить Никсону? После «Уотергейта» вопрос звучит безупречно. Но так ли он безупречен до? Человек, искренне хотевший послужить своей стране, получает лестное предложение из самого Белого Дома. «Неужели я должен был отказаться на том основании, что Америка в ту пору не была такой, какой я хотел бы ее видеть?» — спрашивает герой. Судя по прошлому, ему бы пришлось ждать несколько веков — у его страны молодая история. В других случаях счет пошел бы на тысячелетия. А после злосчастного свидетельства он так долго был без работы...
На своем посту он трудился честно: бился над причинами молодежного бунта, мучился, переживал, искал выход. Только его мнения никто не спрашивал, о нем просто забыли. Вспомнили о нем, вернее, о его каморке на задворках лишь тогда, когда нужно было куда-то задвинуть с глаз долой ящик с незаконными деньгами, что, кстати, реально было при «Уотергейте». Так он оказался соучастником «преступления века». Но почему он не сказал на суде, что не имеет ни к ящику, ни к деньгам, ни к делам этим никакого отношения? Объяснение чудовищное. Он знал, что каждое его слово означает для кого-то тюрьму, а после того, что произошло с Лейландом Клюзом, он не хотел, не мог обречь кого-то на такое. Даже истинно виновного — лучше отправиться самому.
Глупость какая. А он и сам готов признать это. «Я дурак», — говорит он без тени стеснения. Правда, прежде он признается кое в чем еще.
«Даже сейчас, 66 лет от роду — печальный возраст, — я ловлю себя на том, что готов поклониться каждому, кто все еще считает возможным, что когда-нибудь на Земле будет жить одна большая и счастливая семья — Семья Человека...»
Послушайте, но ведь он признается в идеализме?! Именно так. «Мой идеализм не умер даже в никсоновском Белом доме, не умер даже в тюрьме, не умер, даже когда я стал вице-президентом... в корпорации “РАМДЖАК”. Я все еще верю, что что-то можно сделать, чтобы были мир, изобилие и счастье. Я дурак».
Нет, он не простофиля, этот Старбук. Он гораздо хуже. Он действительно идеалист.
Еще немного и впору объявить его героем? Нет, герой Воннегута — не герой. Он не пытается своротить горы. Он обыкновенный человек.
Но много ли может человек в нашем мире? Да, считает Воннегут. Вокруг столько опасностей и соблазнов, но он может быть честным, как бы трудно это ни было. Пройти через все испытания и собственные ошибки, выдержать все, снести любую муку — и остаться человеком! Изменить систему? Этого ему не дано. Как не может он, скажем, изменить погоду, отменить грозу или дождь. Капитализм — та же стихия, вполне равнодушная к человеческим надеждам и бедам. Так считает Воннегут.
«Jailbird» интересен именно тем, что в нем крупным планом запечатлены социальные убеждения писателя. По взглядам, по темпераменту, по тяготению пера Воннегут — критик. Разоблачительный пафос всех калибров — таков заряд его творчества. В этом романе он рассчитался с капитализмом как с социально-экономической системой.
Иллюзии века
Резня при Кайяхоге — не исторический казус. Конечно, на эпохе первоначального накопления с ее дикими нравами капитализм не остановился, однако надежды на его стихийное облагораживание беспочвенны, считает Воннегут. Одну за другой он разбивает расхожие иллюзии.
«Народный капитализм»? Воннегут рассказывает вполне реальную, возможно, даже документальную историю про «знаменитый эксперимент в области промышленной демократии». Либеральные хозяева небольшой фирмы — моральная антитеза владельцу кайяхогской компании — попытались отнестись к своим рабочим как к партнерам. Фирма прогорела. По Воннегуту, это не частное банкротство, но банкротство самой идеи. Капитал заинтересован в прибыли, а не в морали. Его дело — деньги, а не демократия.
«Каждый может стать миллионером»? Воннегут рисует убийственный образ капиталистического алкоголика - человека, одурманенного азартом наживы до полной потери чувства реального. Он проповедует беспредельность американской свободы... заключенным американской тюрьмы, сам отбывая срок. Чушь он несет, будто несет слово Божье. «В Америке я был дважды миллионером!» — приводит он абсолютно неотразимый аргумент, искренне забывая о том, что обе попытки пробиться в высший класс кончались камерой. И живет он лишь единой надеждой — смошенничать в третий раз, что кажется ему верхом возможностей, гарантируемых обществом свободной (до ареста, во всяком случае) личности. Сознание это наполняет его чувством странного самодовольства.
Кстати, если каждый может стать миллионером, то почему бы не стать миллионерами всем?
Самый живучий из капиталистических мифов Воннегут доводит до абсурда, добивает притчей от имени Килгора Траута. Господь лично выступает в рассказе верховным жрецом этого мифа. Любой невинной душе, прибывающей на небеса, ангелы внушают: сам виноват, человече, что не использовал на земле свой шанс. Вот, скажем, Альберт Эйнштейн. Его жизнь вполне могла состояться, а сам он мог стать состоятельным человеком... Если бы в 1905 году, прежде чем объявить миру, что Е = mc2, он вложил деньги, вырученные от второй закладной на дом, в урановые рудники, он умер бы миллиардером... Уязвленный исключительно математической стороной дела, ученый разоблачает обман, рассчитанный на простые души. Ангелы плутуют — во всей вселенной не хватит богатства, чтобы обеспечить подобные обещания, доказывает он цифрами.
Но если теорема не имеет решения снизу — каждый не будет наверху, то, может быть, она разрешима сверху? Дарят же меценаты публике прекрасные галереи, организуют благотворительные фонды своего имени... А если представить себе подобный акт снисхождения в гораздо большем масштабе? Некий благородный и бездетный миллиардер возьмет и одарит после смерти общество экономической справедливостью, за неимением наследников откажет ему все свои миллиарды. Богатства вернутся к народу, и каждый будет осчастливлен на равную долю. Не так ли?
Довольно фантастическое предположение. Но на то Воннегут и фантаст, чтобы поражать нас раскованностью воображения.
Прототип героини Говард Хьюз
Я ведь упоминал о фантасмагорическом повороте сюжета в романе. Заключается он вот в чем. На улице к герою пристает грязная старая нищенка. С упавшим сердцем он узнает в ней первую возлюбленную своей молодости. Но главная неожиданность еще впереди: оборванная нищенка — в действительности тайная и единоличная владелица гигантской корпорации «РАМДЖАК», подмявшей под себя все на свете — в Америке и за ее пределами.
Строго говоря, в этом пока еще никакой фантастики нет. Крупнейшие американские корпорации давно переросли национальные и чисто экономические границы, им принадлежит беспрецедентная власть и влияние на жизнь американского общества и даже на климат международной политики. И то и другое они не стараются афишировать. Нужно ли их владельцам при этом скрываться? Совсем не обязательно. Но после истории Говарда Хьюза, входившего то ли в тройку, то ли в пятерку богатейших людей на Земле, этим никого не удивишь.
Двадцать лет — с 1958-го по 1976-й год — его не видел никто, кроме нескольких слуг-телохранителей из секты молчаливых мормонов. Никто не знал, где он живет и жив ли вообще. Чтобы доказать, что он существует, ему было предписано предстать перед судом — в ответ ни звука. С доверенными лицами, с собственными управляющими он общался заочно, записками-приказами. В конце жизни он был явно безумен, болен, истощен до крайности — его роспись на чеках ставили за него другие...
Ну и что? Был или не был Хьюз-человек, но Хьюз-предприятие и источник власти явно были. Его аэрокосмический концерн входил в узкий круг «доверенных лиц» и крупнейших поставщиков Пентагона и ЦРУ, что гарантирует самые высокие прибыли на Земле. Шесть миллиардов долларов из государственной казны за десять лет весомее любого суда доказывают, что для правительства США он был. Явно или тайно он мог продать в один прекрасный день авиакомпанию «TWA» и получить на руки чек на полмиллиарда долларов (на 546 549 771 доллар, чтобы быть точным) — крупнейшая единичная сделка в истории бизнеса на тот момент. В другой — скупить пол-Невады — отели и казино, дороги и аэропорты...
И для множества американских политиков он тоже был, даже если они его в глаза не видели — не удостаивались чести лицезреть. На подкуп политических деятелей он тратил, по разным сведениям, от ста тысяч долларов до миллиона в год. Самое крупное его политическое капиталовложение — Ричард Никсон, которого он подкармливал десятилетиями. Хьюзовские деньги помогли запустить молодого честолюбца на капитолийскую орбиту с одного из калифорнийских округов... Сто тысяч долларов в стодолларовых купюрах, вырученных в лас-вегасских казино, тайно адресованные Хьюзом президенту Никсону, фигурировали в Уотергейтском деле. Зато и потребовать кое-чего взамен мог таинственный благодетель. Например, такого: «Отправляйся к нашим новым друзьям в Вашингтоне и посмотри, что можно сделать, чтобы война (во Вьетнаме. — А.П.) продолжалась». Этот абсолютно фантасмагорический текст, как утверждается, взят из его записки 1969 года. Был или не был Хьюз для судов и судачеств, но как деньги и власть Хьюза было видимо-невидимо.
Он должен был умереть, чтобы доказать, что был жив, писали о Хьюзе в 1976 году, когда он все-таки предстал перед публикой — уже в гробу в виде усохшей до 40 килограммов старческой мумии. Неплохо сказано по поводу действительно странного миллионерского чудачества. Но можно сказать и другое: этому капиталисту нужно было исчезнуть, чтобы самым наглядным образом доказать, что капитализм при этом не исчезает. Хьюз мог пропасть с глаз долой на два десятилетия, впасть в манию или даже в кому, но бизнес его шел как обычно. И сейчас концерн, носящий его имя, остается в привилегированном кругу главных поставщиков его всеамериканского величества, Пентагона. Смерть капиталиста не отразилась на функции его капитала.
Весь внешний рисунок роли нищенки — подпольной королевы — Воннегут взял из истории Хьюза. Но не внутренний. По убеждениям она... социалистка.
Фантастично? Безусловно. У нас в конце концов есть прототип для сравнения. «Ярый расист, ненавистник “красных”, он покупал генералов и политиков вплоть до хозяев Белого дома, как покупал мужей тех женщин, которых домогался». Это написал о Хьюзе лондонский еженедельник «Обсервер». Но Воннегут и не пытается нарисовать реалистический образ. У него другая задача. Он ищет ответ на вопрос, который волнует многих на Западе: может ли капитал сам по себе трансформироваться в нечто более демократическое и гуманное? Может ли социалистическая идея реализоваться, оставаясь в капиталистических рамках? Ради ответа Воннегут пускается во все тяжкие. Он ставит литературный эксперимент, экстраполирует идею, проверяет свою социальную гипотезу гигантским гротеском. Он вкладывает бешеные деньги в чистые руки. Героиня при этом не перерождается, по условиям задачи автор оставляет ей страстное, преданное человечеству сердце. Она жаждет вернуть общественное богатство тем, кому оно должно принадлежать по праву — рабочему люду, — вот что руководит всеми ее действиями. Но для этого нужно сначала загрести как можно больше, в идеале все... Оставшийся от покойного мужа капитал она лихорадочно приумножает, захватывая все новые и новые отрасли и предприятия. Когда в конце концов она умирает на руках у нашего героя, «улыбка космического счастья бродит у нее на устах», несметная собственность «РАМДЖАК» завещана американскому народу.
Эксперимент поставлен. Что получилось?
При жизни прекраснодушной хозяйки «РАМДЖАК» источал эксплуатацию, конкуренцию, подкупы, грязь. Он даже свергал правительства за рубежом — все как в жизни с супермонополиями. После ее смерти добавились не менее точные штрихи: деньги, отошедшие в казну и не разворованные по дороге, ушли на оплату бюрократического аппарата и «приобретение новейшего оружия, которого так заслуживает наш народ».
«План мирной экономической революции» — формулировка принадлежит герою — блистательно провалился. Почему? Ответ стоит процитировать: «Бизнес, предназначенный исключительно для того, чтобы извлекать прибыль, по большей части так же равнодушен к нуждам народа, как, скажем, гром. Радости и горести людские так же мало влияли на деятельность “РАМДЖАК”, как гибель Сакко и Ванцетти на электрическом стуле — на дождь, что шел в ту ночь. Он бы все равно шел».
Капиталистическая экономика — это «бездумная система вроде погоды — и ничего больше», — делает вывод герой.
К этому он приходит в самом себе. А что происходит с ним во внешней жизни? Одно связано с другим — он ведь идеалист, а у идеалистов это неразрывно, они не подбирают взгляды поудобнее, сообразно окружению и обстоятельствам, напротив, убеждения ведут их за собой — порой в огонь или на плаху.
Между прочим, «Jailbird» имеет еще и третье значение: «рецидивист». В своем прощальном слове герой так о себе и говорит: «Я рецидивист». Все воспринимают это как шутку, хотя ему не до шуток. Он вновь без цента в кармане, так же одинок, еще менее молод, а впереди маячит срок, так что говорит он всерьез. Он рецидивист, потому что раз за разом берется за старое. Он верен себе — вновь и вновь думая о других прежде себя.
Благодаря хозяйке «РАМДЖАК» он приобрел возможность делать добрые дела — по его рекомендации несколько честных людей были назначены вице-президентами необъятной компании, как и сам он. Однако после короткого периода благополучия герой вновь оказался перед выбором. Завещание находилось у него в руках, и он один знал, что хозяйки «РАМДЖАК» уже нет в живых. Но он знал и то, какой катастрофой обернется для окружающих объявление ее воли. Пусть уж лучше останется все по-старому, пока возможно. Так он вновь преступил закон.
Собственно, иного выбора у него не было. У человека без принципов множество вариантов, ничто не мешает ему строить любые комбинации. А у идеалиста есть совесть, и сердце, и бог в душе. И он думает об окружающих, а не о том, сколько придется заплатить за честный поступок.
Герой Воннегута знает, что общество не переменится в одночасье, но он не расстался с надеждами юности, даже и утопическими. Ему скорбно из-за того, что люди сегодня не помнят, кто были два рабочих - мученика. А ведь когда-то он думал, что «историю Сакко и Ванцегги будут пересказывать так же часто, с той же страстью и столь же захватывающе, как и историю Иисуса Христа». Однако и сейчас он «ловит себя на мысли о том, что история Сакко и Ванцетти еще, быть может, проймет будущие поколения. Только для этого, вероятно, нужно будет еще несколько раз пересказать ее».
Именно это и делает Курт Воннегут — раз за разом, рассказ за рассказом пытается пробить стену беспамятства, пробудить совесть. Он не растерял веры в неотразимость этического идеала социализма. Он не скептик, он идеалист.
1971 – 1982 – 2000 гг.
В предисловии к роману «Jailbird» Курт Воннегут старательно связывает нитки своей фантазии и жизни. Он рассказывает, кто из близких ему людей — знакомых или даже родственников — послужил прототипом для того или иного героя, какие черты характера он перенес на бумагу в целости и сохранности, а какие изменил. Это очень увлекательно, а главное, убедительно, даже если на поверку оказывается, что автор сравнивает один выдуманный им персонаж с другим выдуманным персонажем. Опять мистификация, столь свойственная стилю этого писателя! Однако у этой мистификации отчетливый посыл: «То, что я пишу, — до последней буквы правда. Ищите сходства с жизнью!»
И вот я ищу. Собственно, мы всегда ищем, когда имеем дело с книгой. Знаем прекрасно, что сказка — ложь, но ищем в ней намек и добрым молодцам урок. Ищем правду про эту жизнь. Но сейчас мой поиск, конечно, уже. Меня волнуют конкретные экскурсы из романа в действительность. То, как события текущей американской истории переливаются у того или иного писателя в роман (а иногда и в его собственную судьбу или хотя бы факты личной биографии). Как люди, действительно жившие на этом свете, становятся литературными героями. И к каким потерям или обретениям это ведет.
«Jailbird» начинается с неожиданного эпиграфа. Неожиданность его в документальности. Это отрывок из предсмертного письма Сакко сыну.
«Помогай слабым, тем, кто просит о помощи, помогай преследуемым и жертве — они твои лучшие друзья. Это товарищи, которые сражаются и погибают, как сражались и пали вчера твой отец и Бартоло, за радость свободы для всех бедных рабочих. В этой битве жизни ты узнаешь любовь и будешь любим. Никола Сакко (1891—1927)».
Но многие ли в Америке помнят сегодня о Сакко, рабочем мученике, распятом капиталистическим правосудием?! И автор поясняет:
«Из своего последнего письма тринадцатилетнему сыну Данте от 18 августа 1927 года за три дня до казни в Чарльстаунской тюрьме в Бостоне, штат Массачусетс. “Бартоло” — Бартоломео Ванцетти (1888—1927), он умер той же ночью на том же электрическом стуле, изобретении дантиста. И точно так же умер еще более забытый человек — Челестино Мадейрос (1894—1927), признавшийся в том, что именно он совершил преступление, за которое были осуждены Сакко и Ванцетти, хотя в момент признания разбиралась апелляция на приговор ему по делу о другом убийстве. Мадейрос был настоящий преступник, но он вел себя самоотверженно в конце».
Впрочем, самые поразительные страницы романа идут еще до эпиграфа. Это сцена расстрела мирной рабочей демонстрации. По времени и месту она вынесена за пределы действия, в пролог истории.
...Трагедия собирается как гроза. Владелец Кайяхогской металлургической компании, талантливый инженер и столь же одаренный предприниматель (вроде реального Генри Форда), не может не давить рабочих, выжимая из них все соки, на ропот голодных у него один ответ: «За ворота!» И это естественно, ибо кем бы он ни был в прошлом или в частной жизни, главное, что он олицетворение и орудие собственного капитала, капитал же должен давать прибыль, максимум прибыли... А рабочие не могут не протестовать, им нужно кормить свои семьи, и потом они ведь тоже люди, а не безгласные придатки к машинам... Рано или поздно эти две силы столкнутся, и тогда быть беде. Беда разражается как бы помимо воли тех или иных участников — с неотвратимостью стихийного бедствия или, скорее, общественного закона.
Кадр за кадром, сцена за сценой восстанавливаются обстоятельства, психология участников — вольных и невольных судей, палачей и жертв. Картина возникает перед глазами столь реальная и знакомая... Кентский университет, май 1970 года, тринадцать студентов, оставшихся лежать на зеленом ковре лужайки после столкновения антивоенной демонстрации с силами порядка (четверо убитых, девять тяжело ранены). Аттика 1971 года, где те же сводные отряды национальных гвардейцев, полиции и охраны штурмовали тюрьму и подавили бунт заключенных ценою нескольких десятков жизней... То же первое ощущение случайности кровавого финала, сквозь которую проглядывает неотвратимость трагедии. Историк американского рабочего движения, впрочем, скорее вспомнит жестокие столкновения конца XIX века — эпохи безжалостного и открытого капиталистического хищничества — вплоть до знаменитой чикагской сходки — первой пролетарской маевки... А индейский отлив самого имени — Кайяхога, «резня при Кайяхоге» — разве не будит он еще более ранние ассоциации о кровавой купели, в которой рождалась молодая нация...
А краски на глазах густеют, детали вырастают в размерах. Взобравшись на специально сколоченный помост, высший полицейский чин зачитывает толпе строки указа: собираться свыше двенадцати — преступление, караемое тюремным заключением от десяти лет до пожизненного. Точно ли так звучал закон в Америке XIX века?! Но автор, кажется, намекает на куда более старый источник — тот, в котором сказано про двенадцать Христовых апостолов. А стук молотков, не дававший уснуть виновному в ночь под Рождество — день расстрела. С тем же стуком два тысячелетия назад сколачивали крест для возмутителя черни.
В самом романе автор доводит намек до ясности символа, превратив исторический факт в притчу. Последние дни Сакко и Ванцетти он окрестил «современным вариантом Страстей Господних». «Как и на Голгофе, — пишет он, — трое бедняков были казнены государством. На этот раз, однако, не просто один из трех был невиновен. На этот раз невиновны были двое».
Резня при Кайяхоге — собирательный образ, это автор подчеркивает особо. Пролог романа, по замыслу, разрастается до пролога ко всей американской истории.
Это самый необычный роман Курта Воннегута. Начать с того, что он написан в подчеркнуто реалистической манере. Необычен герой — то ли неудачник, то ли подлец. «Jailbird», между прочим, означает «арестант». Отсидев свой срок, он выходит на первых страницах романа из тюрьмы. В 66 лет предстоит начать новую жизнь и, как водится, подбить бабки в старой. Денег нет, друзей нет, семьи нет. Но что-то ведь есть все-таки, не может быть, чтобы совсем ничего не было. И это что-то находится. 66 лет жизни героя — это шесть десятилетий американской истории с ее пиками и провалами в виде Великого кризиса 1929—1933 годов, участия в антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне, эпохи маккартизма и «Уотергейта» Ричарда Никсона. Маленький и явно недостойный человек волею судьбы или авторской волей поставлен в центр больших событий, от которых действительно зависели судьбы страны. И по крайней мере в некоторых из этих событий он сыграл не то чтобы активную, но заметную роль.
В разгар маккартистского шабаша он предал лучшего друга. Друг, правда, женился на его девушке, но может ли это быть оправданием тому, что он натворил? На вопрос известного охотника за ведьмами Ричарда Никсона в соответствующей комиссии конгресса он под присягой заявил, что друг его в свое время был коммунистом. Карьера оклеветанного мгновенно рухнула, да что там карьера, вся его жизнь пошла под откос, два года спустя подающий надежды дипломат переместился из своего блестящего кабинета в тюремную камеру... И тридцать сребреников значатся в зарплатной ведомости героя. Бывший конгрессмен от Калифорнии, сделавший себе имя на антикоммунистических процессах, не забыл лжесвидетеля. Став президентом, он назначил его своим помощником по молодежи. Правда, сребреники не пошли впрок. Когда завертелась Уотергейтская карусель, герой наш тоже оказался за решеткой как самый маленький, быть может, но все же член преступной команды. Поделом ему. Да и «Jailbird» означает не просто «арестант», но буквально — «тюремная птаха».
Дело Олджера Хисса
«Время негодяев». Так Лилиан Хеллман определила маккартизм. Можно ли, находясь в здравом уме, оправдывать такое?
Задним числом оправдательный приговор выписывает уже упоминавшийся Норман Подгорец, редактор консервативного журнала «Комментари». «Вне сомнения, коммунисты работали в госдепартаменте во времена маккартизма», — пишет он.
В его книге «Существующая опасность» есть еще более красноречивые строки: «Разоблачив Олджера Хиcca в качестве советского агента, конгрессмен Ричард Никсон внес главный вклад в донесение до страны советской угрозы и, следовательно, в мобилизацию поддержки внешней политики США, направленной на противостояние ей». Это идеолог правых воскрешает в памяти классический эпизод маккартистской эры, которым, собственно, и открылся сезон общенациональной «охоты за ведьмами», затянувшийся лет на двадцать. Вот истинный подарок для этих заметок. Ведь ключевой эпизод романа «Jailbird» с лжесвидетельством в комиссии Никсона — не просто плод писательской фантазии. Он навеян Воннегуту реальными событиями и прежде всего процессом над Олджером Хиссом.
Итак, 3 августа 1948 года. Перед комитетом палаты представителей конгресса США по расследованию антиамериканской деятельности появляется сотрудник госдепартамента Олджер Хисс (43-х лет, блестящая репутация, за плечами Университет Джонса Хопкинса и Гарвард, Школа права). Против него дал показания его друг-приятель Уиттекер Чэмберс, журналист из «Тайма». Признавшись в том, что сам был членом коммунистического подполья, Чэмберс заявил, что Хисс снабжал его копиями секретных документов из госдепа и что в тридцатые годы он состоял в коммунистической партии. Олджер Хисс отрицает обвинения, он, дескать, вообще не был так близко знаком с Уиттеккером Чэмберсом. Два года спустя суд отправит Олджера Хисса в тюрьму, признав виновным в двух лжесвидетельствах: касательно документов и стажа знакомства с Чэмберсом. Дело будет громким. С годами, правда, от него останется в памяти лишь сочная деталь, полюбившаяся прессе: тыква как дупло для передачи файлов. Роли Олджера Хисса и Уиттеккера Чэмберса кристаллизуются навсегда.
Чэмберс напишет книгу «Свидетель». Он станет героем ультраправых — «человеком, который вовремя увидел свет» и в итоге оказал родине неоценимую услугу, предупредив о коммунистической опасности. Он умрет в 1961 году. Посмертно 23 года спустя президент Рейган наградит его медалью Свободы.
Официально Хисс навсегда останется «Предателем». Он проживет на четверть века дольше бывшего друга — врага. С приговором он никогда не смирится, но все его апелляции будут отвергнуты. Посмертная реабилитация, о которой он будет говорить как о последнем выходе, тоже так и не состоится.
В «деле Олджера Хисса» можно найти ключи к будущему американской политики и американских политиков на несколько десятилетий вперед.
У Ричарда Никсона это дело всегда вызывало самые теплые чувства. Еще бы, он, в тот момент молодой конгрессмен-первосрочник, взлетел на общенациональную орбиту, агрессивно раскручивая его. Вот его собственная оценка. Впрочем, сначала обстоятельства, при которых Ричард Никсон сделал свое признание. Они того стоят.
«Нестроевые Тыквенных Файлов». Это игривое имя в честь той самой Тыквы, в которой якобы Хисс прятал секретные документы госдепа для передачи коммунистам, присвоил себе узкий круг единомышленников — видных ультраправых политиков. Каждый год в Хэллоуин (когда же еще, коль скоро главное доказательство — Тыква!), этот своеобразный закрытый клуб собирается, чтобы отпраздновать успешное осуждение Олджера Хисса.
В День всех святых 1985 года они принимали в почетные члены Ричарда Никсона. В ответной речи бывший президент США предался воспоминаниям: «Президентская кампания 1960 года шла ноздря в ноздрю. (Это была схватка Никсон — Кеннеди. Преимуществом в одну десятую процента поданных голосов победа досталась демократу Джону Кеннеди. — А.П.) Перейди ко мне каких-нибудь 12 тысяч голосов в штате Иллинойс и еще каком-нибудь маленьком штате, и результат был бы иным. Один мой друг, объясняя по свежим следам обидное поражение, сказал, что все дело в антипатии журналистов, которая меня преследовала всю кампанию. «Если бы не дело Хисса, — сказал он, — ты был бы избран президентом». Я ему возразил, что не будь дела Хисса, я не стал бы кандидатом».
Сам бесноватый сенатор Маккарти тоже сделал себе имя на «деле Хисса». Вскоре после того, как суд вынес Хиссу приговор, Джозеф Маккарти произнес свою самую знаменитую речь, заявив, что госдепартамент США «буквально кишит коммунистами». Он даже назвал их точное число — 205.
Рональд Рейган говорил, что Уиттекер Чэмберс помог ему найти истинный путь, увидеть мировую схватку христианского демократического Запада и безбожного коммунистического Востока, как битву Добра и Зла... Мемуары «Свидетель» цитировал на память кусками.
Известный журналист Дэвид Ремник называет историю Олджера Хисса расемоновской драмой «холодной войны», намекая на знаменитый фильм Акиры Куросавы, где одна и та же история принимает самые разные очертания в зависимости от того, кто ее рассказывает. И еще лакмусовой бумажкой. В ходе суда конкретные факты не были установлены однозначно, и уж тем более не были они беспристрастно оценены. Полвека спустя их смысл окончательно размылся и исчез в исторических коннотациях. Как отличить реальность от привидений? Можно ли утверждать доподлинно, кто из двух антагонистов прав, а кто виноват: Олджер Хисс или Уиттекер Чэмберс? Все обстоит ровно наоборот. По тому, чью сторону в этом историческом споре занимает тот или иной деятель, легко сказать, кто он. Олджер Хисс невиновен! На этом упорно стояли неистовая Лилиан Хеллман, Виктор Наваски, редактор журнала «Нейшн», два члена Верховного суда США Уильям Дуглас и Эйб Фортас — все с левого и либерального флангов. Уиттекер Чэмберс был прав! — утверждали все тот же неутомимый Норман Подгорец, Уильям Бакли, обозреватель и претендент в президенты, Клэр Люс, издательница журнала «Ньюсуик» — консерваторы и правые.
Кстати, если вчитаться, то Подгорец и не утверждает, что разоблачитель Чэмберс был фактически прав. Но он задним числом хвалит политиков, которые успешно использовали его разоблачения для того, чтобы в новых послевоенных условиях сменить курс страны — с сотрудничества с Советским Союзом на противостояние, с антифашизма на антикоммунизм. Член могущественной калифорнийской семьи и близкий приятель Рональда Рейгана Уильям Курс высказался по этому поводу более вульгарно и потому абсолютно недвусмысленно: «Джозеф Маккарти видел коммунистов под каждым кустом... И он был прав». То есть были или не были коммунисты под каждым американским кустом, не суть важно. Главное, что их там вовремя обнаружили. С пользой для общего дела.
«Дело Олджера Хисса» — слишком горячее, громкое, грязное, с ног до головы сотканное из интересов и пропаганды, развесистая тыква. Какая уж тут объективность! И все же полвека спустя, в конце истории (и в Конце Истории, по Фукияме), когда мы уже знаем, что сталось не только с основными участниками, но и с самими процессами — сначала с маккартизмом, а потом и с коммунизмом, можно все-таки на чем-то остановиться. Поднимая тревогу по поводу коммунизма, как глобальной угрозы и мирового зла, американские правые были правы — исторически. Протестуя против истерии и нового антикоммунистического неандертальства, американские либералы были правы — этически. Победа такой ценой — ценой свободы, достоинства, прав человека — автоматически превращалась в поражение личности, общества и страны.
Однако же нам давно пора вернуться к роману Воннегута. Своевольный писатель очень нестесненно подошел к трактовке процесса. Тем более любопытно, какие мотивы нашли отзвук в его душе.
В отличие от публициста или историка писатель бередит сердца, пробуждает в нас сочувствие или презрение, согласие или протест. В самом деле, это же черт знает что за система, если одного слова предателя, завистника, провокатора или дурака достаточно для того, чтобы человеку нужно было век оправдываться неизвестно в чем, чтобы перечеркнуть все его прошлое, а заодно и будущее.
Вокруг героя романа после его показаний создалась зона отчуждения — люди, считавшие себя порядочными, не смогли спасти ошельмованного, это действительно было им не по силам, но не подавать руки виновнику происшедшего, к счастью, смогли многие. А один из них — старый авторитетный богатый либерал-демократ рузвельтовской еще традиции и закваски, чувствовавший себя достаточно уверенно, чтобы не только иметь собственное мнение, но и высказывать его иногда, даже бросил в лицо герою слова, которые и много лет спустя жгут его изнутри.
«...За весь тот урон, который он (Старбук) нанес своей стране, его следовало бы повесить, разорвать на части, привязав к хвостам лошадей, четвертовать...» — вспоминает Старбук. «“Я всего лишь сказал правду”, — проблеял я... Меня тошнило от страха и стыда».
«Ты сказал лишь часть правды, — сказал он, — которую сейчас выдают за всю правду! Образованные и наделенные состраданием государственные служащие — почти наверняка русские шпионы! Вот все, что можно услышать ныне от полуграмотных старорежимных мошенников и болтунов, которые вновь рвутся к власти и которые считают, что она по праву должна принадлежать им. Если бы не ваш с Лейландом Клюзом (имя жертвы. — А.П.) идиотизм, им никогда бы не удалось связать воедино предательство и сочувствие и мозги... Ты просто еще один простофиля, который, оказавшись там, где не надо, и тогда, когда не надо, ухитрился отбросить гуманизм на целое столетие назад!..»
Крепко сказано, не возразишь. Но почему, так строго измерив масштаб содеянного и не постеснявшись вынести приговор из кодекса древних восточных тиранов, он называет преступника неожиданно мягким словом «простофиля»?
Так или иначе, постигаешь авторский замысел: преступление не остается без наказания. Да, но в чем конкретно состоит это преступление?
«Человек, который предал лучшего друга...» Но Лейланд Клюз не был его лучшим другом — просто приятелем, не более того. В принципе это еще ничего не меняет — приятелей тоже не стоит предавать.
Может быть, Старбук мстил приятелю? Нет. Выслуживался перед комиссией в расчете на вознаграждение? Тоже нет. Высочайшей милости не ждал, она пришла негаданно — двадцать лет спустя. Но зачем клеветать на приятеля? А он вовсе не клеветал на него. Так что же он делал? Он говорил правду!
Больше того, он думал, что говорит лестную правду.
Вот его собственное описание содеянного: «Под присягой и в ответ на вопрос конгрессмена Никсона я перечислил несколько человек, о которых было известно, что в годы Великой депрессии они были коммунистами, и которые оказались выдающимися патриотами во время Второй мировой войны. В этот почетный список я включил имя Лейланда Клюза». Он не мог иметь в виду ничего дурного. Состоять в компартии перед войной было «так же естественно, черт побери, для поколения, пережившего Депрессию, как и стоять в очереди за хлебом». Это его слова. И у него есть верное алиби: в те тяжкие годы он сам был коммунистом и не скрывал этого.
Клюзу от этого не легче, но ситуация меняется. Старбук не Иуда Искариот. Он не преступник, он простофиля.
Но зачем он пошел тогда служить Никсону? После «Уотергейта» вопрос звучит безупречно. Но так ли он безупречен до? Человек, искренне хотевший послужить своей стране, получает лестное предложение из самого Белого Дома. «Неужели я должен был отказаться на том основании, что Америка в ту пору не была такой, какой я хотел бы ее видеть?» — спрашивает герой. Судя по прошлому, ему бы пришлось ждать несколько веков — у его страны молодая история. В других случаях счет пошел бы на тысячелетия. А после злосчастного свидетельства он так долго был без работы...
На своем посту он трудился честно: бился над причинами молодежного бунта, мучился, переживал, искал выход. Только его мнения никто не спрашивал, о нем просто забыли. Вспомнили о нем, вернее, о его каморке на задворках лишь тогда, когда нужно было куда-то задвинуть с глаз долой ящик с незаконными деньгами, что, кстати, реально было при «Уотергейте». Так он оказался соучастником «преступления века». Но почему он не сказал на суде, что не имеет ни к ящику, ни к деньгам, ни к делам этим никакого отношения? Объяснение чудовищное. Он знал, что каждое его слово означает для кого-то тюрьму, а после того, что произошло с Лейландом Клюзом, он не хотел, не мог обречь кого-то на такое. Даже истинно виновного — лучше отправиться самому.
Глупость какая. А он и сам готов признать это. «Я дурак», — говорит он без тени стеснения. Правда, прежде он признается кое в чем еще.
«Даже сейчас, 66 лет от роду — печальный возраст, — я ловлю себя на том, что готов поклониться каждому, кто все еще считает возможным, что когда-нибудь на Земле будет жить одна большая и счастливая семья — Семья Человека...»
Послушайте, но ведь он признается в идеализме?! Именно так. «Мой идеализм не умер даже в никсоновском Белом доме, не умер даже в тюрьме, не умер, даже когда я стал вице-президентом... в корпорации “РАМДЖАК”. Я все еще верю, что что-то можно сделать, чтобы были мир, изобилие и счастье. Я дурак».
Нет, он не простофиля, этот Старбук. Он гораздо хуже. Он действительно идеалист.
Еще немного и впору объявить его героем? Нет, герой Воннегута — не герой. Он не пытается своротить горы. Он обыкновенный человек.
Но много ли может человек в нашем мире? Да, считает Воннегут. Вокруг столько опасностей и соблазнов, но он может быть честным, как бы трудно это ни было. Пройти через все испытания и собственные ошибки, выдержать все, снести любую муку — и остаться человеком! Изменить систему? Этого ему не дано. Как не может он, скажем, изменить погоду, отменить грозу или дождь. Капитализм — та же стихия, вполне равнодушная к человеческим надеждам и бедам. Так считает Воннегут.
«Jailbird» интересен именно тем, что в нем крупным планом запечатлены социальные убеждения писателя. По взглядам, по темпераменту, по тяготению пера Воннегут — критик. Разоблачительный пафос всех калибров — таков заряд его творчества. В этом романе он рассчитался с капитализмом как с социально-экономической системой.
Иллюзии века
Резня при Кайяхоге — не исторический казус. Конечно, на эпохе первоначального накопления с ее дикими нравами капитализм не остановился, однако надежды на его стихийное облагораживание беспочвенны, считает Воннегут. Одну за другой он разбивает расхожие иллюзии.
«Народный капитализм»? Воннегут рассказывает вполне реальную, возможно, даже документальную историю про «знаменитый эксперимент в области промышленной демократии». Либеральные хозяева небольшой фирмы — моральная антитеза владельцу кайяхогской компании — попытались отнестись к своим рабочим как к партнерам. Фирма прогорела. По Воннегуту, это не частное банкротство, но банкротство самой идеи. Капитал заинтересован в прибыли, а не в морали. Его дело — деньги, а не демократия.
«Каждый может стать миллионером»? Воннегут рисует убийственный образ капиталистического алкоголика - человека, одурманенного азартом наживы до полной потери чувства реального. Он проповедует беспредельность американской свободы... заключенным американской тюрьмы, сам отбывая срок. Чушь он несет, будто несет слово Божье. «В Америке я был дважды миллионером!» — приводит он абсолютно неотразимый аргумент, искренне забывая о том, что обе попытки пробиться в высший класс кончались камерой. И живет он лишь единой надеждой — смошенничать в третий раз, что кажется ему верхом возможностей, гарантируемых обществом свободной (до ареста, во всяком случае) личности. Сознание это наполняет его чувством странного самодовольства.
Кстати, если каждый может стать миллионером, то почему бы не стать миллионерами всем?
Самый живучий из капиталистических мифов Воннегут доводит до абсурда, добивает притчей от имени Килгора Траута. Господь лично выступает в рассказе верховным жрецом этого мифа. Любой невинной душе, прибывающей на небеса, ангелы внушают: сам виноват, человече, что не использовал на земле свой шанс. Вот, скажем, Альберт Эйнштейн. Его жизнь вполне могла состояться, а сам он мог стать состоятельным человеком... Если бы в 1905 году, прежде чем объявить миру, что Е = mc2, он вложил деньги, вырученные от второй закладной на дом, в урановые рудники, он умер бы миллиардером... Уязвленный исключительно математической стороной дела, ученый разоблачает обман, рассчитанный на простые души. Ангелы плутуют — во всей вселенной не хватит богатства, чтобы обеспечить подобные обещания, доказывает он цифрами.
Но если теорема не имеет решения снизу — каждый не будет наверху, то, может быть, она разрешима сверху? Дарят же меценаты публике прекрасные галереи, организуют благотворительные фонды своего имени... А если представить себе подобный акт снисхождения в гораздо большем масштабе? Некий благородный и бездетный миллиардер возьмет и одарит после смерти общество экономической справедливостью, за неимением наследников откажет ему все свои миллиарды. Богатства вернутся к народу, и каждый будет осчастливлен на равную долю. Не так ли?
Довольно фантастическое предположение. Но на то Воннегут и фантаст, чтобы поражать нас раскованностью воображения.
Прототип героини Говард Хьюз
Я ведь упоминал о фантасмагорическом повороте сюжета в романе. Заключается он вот в чем. На улице к герою пристает грязная старая нищенка. С упавшим сердцем он узнает в ней первую возлюбленную своей молодости. Но главная неожиданность еще впереди: оборванная нищенка — в действительности тайная и единоличная владелица гигантской корпорации «РАМДЖАК», подмявшей под себя все на свете — в Америке и за ее пределами.
Строго говоря, в этом пока еще никакой фантастики нет. Крупнейшие американские корпорации давно переросли национальные и чисто экономические границы, им принадлежит беспрецедентная власть и влияние на жизнь американского общества и даже на климат международной политики. И то и другое они не стараются афишировать. Нужно ли их владельцам при этом скрываться? Совсем не обязательно. Но после истории Говарда Хьюза, входившего то ли в тройку, то ли в пятерку богатейших людей на Земле, этим никого не удивишь.
Двадцать лет — с 1958-го по 1976-й год — его не видел никто, кроме нескольких слуг-телохранителей из секты молчаливых мормонов. Никто не знал, где он живет и жив ли вообще. Чтобы доказать, что он существует, ему было предписано предстать перед судом — в ответ ни звука. С доверенными лицами, с собственными управляющими он общался заочно, записками-приказами. В конце жизни он был явно безумен, болен, истощен до крайности — его роспись на чеках ставили за него другие...
Ну и что? Был или не был Хьюз-человек, но Хьюз-предприятие и источник власти явно были. Его аэрокосмический концерн входил в узкий круг «доверенных лиц» и крупнейших поставщиков Пентагона и ЦРУ, что гарантирует самые высокие прибыли на Земле. Шесть миллиардов долларов из государственной казны за десять лет весомее любого суда доказывают, что для правительства США он был. Явно или тайно он мог продать в один прекрасный день авиакомпанию «TWA» и получить на руки чек на полмиллиарда долларов (на 546 549 771 доллар, чтобы быть точным) — крупнейшая единичная сделка в истории бизнеса на тот момент. В другой — скупить пол-Невады — отели и казино, дороги и аэропорты...
И для множества американских политиков он тоже был, даже если они его в глаза не видели — не удостаивались чести лицезреть. На подкуп политических деятелей он тратил, по разным сведениям, от ста тысяч долларов до миллиона в год. Самое крупное его политическое капиталовложение — Ричард Никсон, которого он подкармливал десятилетиями. Хьюзовские деньги помогли запустить молодого честолюбца на капитолийскую орбиту с одного из калифорнийских округов... Сто тысяч долларов в стодолларовых купюрах, вырученных в лас-вегасских казино, тайно адресованные Хьюзом президенту Никсону, фигурировали в Уотергейтском деле. Зато и потребовать кое-чего взамен мог таинственный благодетель. Например, такого: «Отправляйся к нашим новым друзьям в Вашингтоне и посмотри, что можно сделать, чтобы война (во Вьетнаме. — А.П.) продолжалась». Этот абсолютно фантасмагорический текст, как утверждается, взят из его записки 1969 года. Был или не был Хьюз для судов и судачеств, но как деньги и власть Хьюза было видимо-невидимо.
Он должен был умереть, чтобы доказать, что был жив, писали о Хьюзе в 1976 году, когда он все-таки предстал перед публикой — уже в гробу в виде усохшей до 40 килограммов старческой мумии. Неплохо сказано по поводу действительно странного миллионерского чудачества. Но можно сказать и другое: этому капиталисту нужно было исчезнуть, чтобы самым наглядным образом доказать, что капитализм при этом не исчезает. Хьюз мог пропасть с глаз долой на два десятилетия, впасть в манию или даже в кому, но бизнес его шел как обычно. И сейчас концерн, носящий его имя, остается в привилегированном кругу главных поставщиков его всеамериканского величества, Пентагона. Смерть капиталиста не отразилась на функции его капитала.
Весь внешний рисунок роли нищенки — подпольной королевы — Воннегут взял из истории Хьюза. Но не внутренний. По убеждениям она... социалистка.
Фантастично? Безусловно. У нас в конце концов есть прототип для сравнения. «Ярый расист, ненавистник “красных”, он покупал генералов и политиков вплоть до хозяев Белого дома, как покупал мужей тех женщин, которых домогался». Это написал о Хьюзе лондонский еженедельник «Обсервер». Но Воннегут и не пытается нарисовать реалистический образ. У него другая задача. Он ищет ответ на вопрос, который волнует многих на Западе: может ли капитал сам по себе трансформироваться в нечто более демократическое и гуманное? Может ли социалистическая идея реализоваться, оставаясь в капиталистических рамках? Ради ответа Воннегут пускается во все тяжкие. Он ставит литературный эксперимент, экстраполирует идею, проверяет свою социальную гипотезу гигантским гротеском. Он вкладывает бешеные деньги в чистые руки. Героиня при этом не перерождается, по условиям задачи автор оставляет ей страстное, преданное человечеству сердце. Она жаждет вернуть общественное богатство тем, кому оно должно принадлежать по праву — рабочему люду, — вот что руководит всеми ее действиями. Но для этого нужно сначала загрести как можно больше, в идеале все... Оставшийся от покойного мужа капитал она лихорадочно приумножает, захватывая все новые и новые отрасли и предприятия. Когда в конце концов она умирает на руках у нашего героя, «улыбка космического счастья бродит у нее на устах», несметная собственность «РАМДЖАК» завещана американскому народу.
Эксперимент поставлен. Что получилось?
При жизни прекраснодушной хозяйки «РАМДЖАК» источал эксплуатацию, конкуренцию, подкупы, грязь. Он даже свергал правительства за рубежом — все как в жизни с супермонополиями. После ее смерти добавились не менее точные штрихи: деньги, отошедшие в казну и не разворованные по дороге, ушли на оплату бюрократического аппарата и «приобретение новейшего оружия, которого так заслуживает наш народ».
«План мирной экономической революции» — формулировка принадлежит герою — блистательно провалился. Почему? Ответ стоит процитировать: «Бизнес, предназначенный исключительно для того, чтобы извлекать прибыль, по большей части так же равнодушен к нуждам народа, как, скажем, гром. Радости и горести людские так же мало влияли на деятельность “РАМДЖАК”, как гибель Сакко и Ванцетти на электрическом стуле — на дождь, что шел в ту ночь. Он бы все равно шел».
Капиталистическая экономика — это «бездумная система вроде погоды — и ничего больше», — делает вывод герой.
К этому он приходит в самом себе. А что происходит с ним во внешней жизни? Одно связано с другим — он ведь идеалист, а у идеалистов это неразрывно, они не подбирают взгляды поудобнее, сообразно окружению и обстоятельствам, напротив, убеждения ведут их за собой — порой в огонь или на плаху.
Между прочим, «Jailbird» имеет еще и третье значение: «рецидивист». В своем прощальном слове герой так о себе и говорит: «Я рецидивист». Все воспринимают это как шутку, хотя ему не до шуток. Он вновь без цента в кармане, так же одинок, еще менее молод, а впереди маячит срок, так что говорит он всерьез. Он рецидивист, потому что раз за разом берется за старое. Он верен себе — вновь и вновь думая о других прежде себя.
Благодаря хозяйке «РАМДЖАК» он приобрел возможность делать добрые дела — по его рекомендации несколько честных людей были назначены вице-президентами необъятной компании, как и сам он. Однако после короткого периода благополучия герой вновь оказался перед выбором. Завещание находилось у него в руках, и он один знал, что хозяйки «РАМДЖАК» уже нет в живых. Но он знал и то, какой катастрофой обернется для окружающих объявление ее воли. Пусть уж лучше останется все по-старому, пока возможно. Так он вновь преступил закон.
Собственно, иного выбора у него не было. У человека без принципов множество вариантов, ничто не мешает ему строить любые комбинации. А у идеалиста есть совесть, и сердце, и бог в душе. И он думает об окружающих, а не о том, сколько придется заплатить за честный поступок.
Герой Воннегута знает, что общество не переменится в одночасье, но он не расстался с надеждами юности, даже и утопическими. Ему скорбно из-за того, что люди сегодня не помнят, кто были два рабочих - мученика. А ведь когда-то он думал, что «историю Сакко и Ванцегги будут пересказывать так же часто, с той же страстью и столь же захватывающе, как и историю Иисуса Христа». Однако и сейчас он «ловит себя на мысли о том, что история Сакко и Ванцетти еще, быть может, проймет будущие поколения. Только для этого, вероятно, нужно будет еще несколько раз пересказать ее».
Именно это и делает Курт Воннегут — раз за разом, рассказ за рассказом пытается пробить стену беспамятства, пробудить совесть. Он не растерял веры в неотразимость этического идеала социализма. Он не скептик, он идеалист.
1971 – 1982 – 2000 гг.