Курт Воннегут. Происшествие в окрестностях Голгофы [1-3]
Самый светлый черный юмор на свете
— О черт, они же собираются линчевать совсем не того, кого надо.
Поразительно, как Курт Воннегут умеет найти такой ракурс, что примелькавшееся, привычное вдруг поворачивается глазу совсем иной гранью, выворачивается наизнанку — а в этой изнанке самая суть.
— О черт, они же собираются линчевать совсем не того, кого надо. — Очень по-американски сказано про Христово распятие.
Одна фраза. Нет, целый роман в одну фразу, сочиненный Куртом Воннегутом на пару с его героем Килгором Траутом, автором научно-фантастических романов, состоящих из одних названий, вернее, из одних идей. И выступая в роли скромного толкователя литературной воли своего героя, Воннегут к этой фразе-роману лишь чуть-чуть добавляет: «А эта мысль рождала следующую: значит, есть те, кого надо линчевать...»
Самый популярный за всю историю человечества сюжет обнаруживает под пером Воннегута бездну неиспользованных возможностей и новые повороты. А значит, перед нами раскроются новые грани бесконечного опыта.
«В другом романе Килгора Траута... рассказывалось, как один человек изобрел машину времени, чтобы вернуться в прошлое и увидеть Христа. Машина сработала, и человек увидел Христа, когда Христу было всего двенадцать лет. Христос учился у Иосифа плотницкому делу.
Два римских воина пришли в мастерскую и принесли пергамент с чертежом приспособления, которое они просили сколотить к восходу солнца. Это был крест, на котором они собирались казнить возмутителя черни.
Христос и Иосиф сделали такой крест. Они были рады получить работу.
Свой роман «Завтрак для чемпионов» Курт Воннегут начинает со странной исповеди: оказывается, ему нравится, когда «говорят в непочтительном тоне об американской истории и всяких знаменитых героях». И даже делает еще более обескураживающее признание! «Теперь я зарабатываю на жизнь всякими непочтительными высказываниями обо всем на свете». У него репутация человека, который сочиняет фантасмагории, не упуская при этом возможности эпатировать читателя, или, наоборот, эпатирует читателей, походя, развлекая их фантастическими сюжетами. И он спешит подтвердить эту репутацию.
Нет ничего более далекого от истины. В романах его действительно творится черт знает что. Герои путешествуют во времени, как в метро, за углом может встретиться очаровательный инопланетянин, и странные порождения человеческого ума вроде «льда-9» грозят убить все живое. Но путешествия во времени - старая страсть и даже долг человеческий. Память — это урок и совесть. Фантазия — не обязательно мечта, но и предостережение разума. Тому, кто рассчитывает на будущее, надо возвращаться в прошлое. Тот, кого истинно заботит сегодняшнее, обязан заглядывать в завтра.
И между прочим, инопланетяне давно уже проникли в наш быт. Разве не помогают они газетам повысить свои тиражи в осенние месяцы подписки, а многим из нас коротать часы до утра в умной беседе о натуральности сверхъестественного.
Что же касается «льда-9», то я тоже надеюсь, что он пока не выдуман. Очень надеюсь.
Несколько других фантастических сюжетов на выбор.
Ядерная американская боеголовка чуть не разносит близлежащий город. Самопроизвольный взрыв в обстановке антисоветского психоза непременно бы приняли за атаку русских — в итоге...
Норовистый бомбардировщик из атомного патруля выбрасывает за борт собственного пилота и, превратившись в неуправляемый снаряд, устремляется на неведомую цель...
Или еще проще. Третью мировую войну по собственной инициативе объявляет компьютер...
Это не Курт Воннегут и даже не Килгор Траут. Это вообще не выдумка, а хроника реальных событий одной осени. И взбрык бомбардировщика «Б-52»... И взрыв ракеты «Титан-2» в пусковой шахте неподалеку от города Дамаскуса, штат Арканзас. (Ракета эта оснащена водородной боеголовкой, ее отбросило на несколько сот метров. К термоядерному взрыву это не привело, однако население из близлежащих районов пришлось эвакуировать из-за опасения, что могла произойти утечка радиации...) И компьютер, подключенный к американской системе предупреждения об атомном нападении, уже посылал сигналы о том, что атака началась, и поднимал по тревоге самолеты в воздух... К счастью, до финала дело ни разу не дошло, но что за апокалиптические шутки?! Ведь финал может быть только один — Конец! Каждый раз объявляли расследование и публиковали успокоительные отчеты о том, что виновата-де некая техническая промашка. (В случае с компьютером это была деталька стоимостью в несколько центов, вышедшая из строя. В случае с «Титаном-2» — гаечный ключ, который уронил в шахту разиня из команды обслуживания; ключ пробил топливный бак, что привело к самовозгоранию...) Будто смерть по ошибке более приемлема, чем по стратегическому замыслу, и все так и рвутся отдать жизнь ни за грош.
А с каким неподдельным восхищением рекламировалась нейтронная бомба — идеальное оружие, которое убивает только живое, оставляя в живых все мертвое — материальные ценности! Без тени сомнения в неотразимости аргумента.
Это на американской стороне. А на другой, нам лучше знакомой, творились вещи, пожалуй, что и похуже. Тонули подводные лодки родом из XXI века. Взрывался мирный атом, сам собой превращаясь в военный. Что там неизвестные террористы с гексогеном?! В подвалах коллективного жилого дома Россия сознательным решением правительства, талантом ученых и упорным трудом народа, отказывавшего себе во всем ради мира на Земле, были накоплены такие немыслимые запасы «ядерной зимы», «большой химии», черной оспы, сибирской язвы и прочей эпизоотической эзотерики, что ни в сказке сказать, ни пером описать. В самом деле, что делать со всей этой напастью и погибелью? Применить — немыслимо, да и, как выяснилось, незачем. Хранить — равносильно отложенному самоубийству. Уничтожить — нет ни сил, ни средств.
Логика внутри безумия. Логика как составная часть, деталь, эффективно действующий механизм безумия... Подобный конфликт рацио разных ступеней — отнюдь не преодоленное прошлое.
«Лед-9», сковавший Мировой океан, — не такая уж и фантастика. И Курт Воннегут вовсе не Жюль Верн, ибо и сам Жюль Верн в наше время схватился бы за голову от ужаса, что его предсказания сбылись в куда большей степени, чем он наивно полагал. Воннегут вообще пишет не про технику. Фантастическая техника, способная вознести человека к другим планетам и разнести в клочья эту единственную, — данность нашего времени, и поэтому она присутствует в его романах, но они про другое. Про то, что движет обществом и человеком и куда эти разнонаправленные «что-то» могут нас занести. Они не про науку, а про грех науки. Про мораль, которая подверглась самым тяжелым испытаниям в век концлагерей и Хиросимы и которая стала тем более необходимой, условием спасения цивилизации. Без морали человек всегда был готов превратиться в животное, сегодня он может стать строчкой в Красной книге, пеплом термоядерного костра. Гримируясь под научную фантастику — впрочем, не очень старательно, книги Воннегута про человеческое и социальное. Он пишет «историю человеческой глупости», общественных безумий, диктуемых всеми видами предрассудков и интересов: националистических, корпоративных, групповых. По его мнению, это — «сети, что липкой бессмыслицей опутывают человеческую жизнь», часто выдуманные сети, вроде старого обмана под названием «колыбель для кошки», в котором на самом деле нет ни колыбели, ни кошки. Эти путы он рвет яростно и безжалостно. Свое письмо он даже готов сопровождать примитивными рисунками, чтобы только возвратить человеку простейшие, первичные истины о нем самом.
Любимый прием Воннегута — парадокс. Однако природа дерзких его парадоксов проста — к самым сложным ситуациям он применяет простую человеческую логику. Это логика простодушного Кандида или Гулливера, который остается самим собой и среди лилипутов и среди великанов, лапутян или йеху. Эффект получается убийственный. Нормальная логика мгновенно высвечивает любую ненормальность, под что бы та ни рядилась, и взрывает фальшь, эгоизм, бесчеловечность.
И еще один миф, связанный с этим писателем, пора развеять. Воннегута часто относят к школе «черного юмора». Давайте вчитаемся в его строки.
«Траут вышел на тротуар Сорок второй улицы. Место было опасное. Да и весь город был опасным — из-за всяких химикалий и неравномерного распределения богатств и так далее...
Люди шли на такой страшный риск, вводя всякие химикалии в свое тело, потому что им хотелось улучшить свою жизнь. Жили они в безобразных условиях, и от этого им приходилось делать всякие безобразия. Ни шиша у них не было, так что улучшить окружающие условия они никак не могли. Вот они и шли на что угодно, стараясь как-то украсить свою внутреннюю жизнь.
Результаты были катастрофические: самоубийства, грабежи, разбой, безумие и так далее. Но на рынок выбрасывались все новые и новые химикалии. В двадцати шагах от того места, где проходил Траут, на пороге порнографической лавчонки лежал без сознания четырнадцатилетний белый мальчик. Он проглотил полпинты нового растворителя для краски, поступившего в продажу только накануне. Кроме того, он проглотил две пилюли, предназначенные для предотвращения выкидышей у рогатого скота от заразной болезни, так называемой “болезни Ранга”».
«Две молодые черные проститутки... были веселые, бесстрашные, потому что только полчаса назад съели целый тюбик норвежской мази от геморроя...
Девочки были из деревни. Они родились на юге этой страны, где их предками пользовались как сельскохозяйственными машинами. Но теперь белые фермеры больше не употребляли сельскохозяйственного инвентаря, сделанного из плоти и крови, потому что машины из металла были и надежнее и дешевле и довольствовались еще более простым жильем.
Поэтому черным машинам пришлось сматываться оттуда или умирать с голоду».
Если понимать под юмором некую веселую условность, это явно что-то другое. Это жесткий реализм, действительность, освобожденная от иллюзий. Черная действительность.
Фирменный юмор Воннегута - продолжение и опровержение этой действительности.
Вот, например, «Плясун-дуралей», очередной рассказ Килгора Траута.
«Существо по имени Зог прибыло на летающем блюдце на нашу Землю, чтобы объяснить, как предотвращать войны и лечить рак. Принес он эту информацию с планеты Марго, где язык обитателей состоял из пуканья и отбивания чечетки. Зог приземлился ночью в штате Коннектикут. И только он вышел на землю, как увидел горящий дом. Он ворвался в дом, попукивая и отбивая чечетку, то есть предупреждая жильцов на своем языке о страшной опасности, грозившей всем. И хозяин дома клюшкой от гольфа вышиб Зогу мозги».
Это действительно очень смешно. Прямо-таки до слез. Автор ведь заранее предупредил, что рассказ будет «о трагической невозможности наладить общение между разными существами».
Письмо Воннегута — попытка улыбаться, когда рот кривит гримаса боли. Это смех стоика. Смех — защитная маска, последняя линия обороны, отчаянная контратака человечности. Смех сквозь слезы все же облегчает. Когда же человек смеется, чтобы не плакать, он посылает сигнал: свой крест надо нести до конца. Какой уж тут «черный юмор» — чистая горечь.
Почерк пишущего — это очень важно. По жанру романы Воннегута — философские памфлеты. В них образы идей важнее образов людей. Но школа, о которой стоит говорить применительно к Воннегуту, — это школа гуманизма.
Курт Воннегут – это самый светлый черный юмор на свете. Да, он «не стесняется в выражениях» и «говорит откровенно», «называя все своими словами». Да, он выбрасывает через плечо «всю рухлядь и мусор», которые у него накопились, и призывает американцев «освободиться от трухи». Но во имя чего? Во имя «культуры, и человечности, и гармонии в мыслях». «Жить без культуры я больше не могу», — неожиданно вырывается у него признание.
И сколько бы он ни утверждал, что «зарабатывает на жизнь всякими непочтительными высказываниями обо всем на свете», кое-что для него свято. Что? «День перемирия» — первый день мира после мировой войны. И еще «Ромео и Джульетта». «И вся музыка»... Он верит, что в сердце каждого человека — «неколебимый луч света», иначе конец света действительно неминуем.
Циник оказался идеалистом.
«Если человек стал писателем — значит, он взял на себя священную обязанность: что есть силы творить красоту, нести свет и утешение людям». Неожиданное признание. Впрочем, Воннегут не был бы самим собой, если бы не высказал то же кредо иначе: «Надо отравлять мозги людей человечностью, отравлять, пока люди молоды».
Видимо, он чего-то добился. Признание пришло с неожиданной стороны. Именитый публицист Норман Подгорец, главный редактор журнала «Комментари», выпустил нашумевшую книгу «Существующая опасность» — своеобразный манифест «неоконсерваторов» и руководство к действию рейгановской администрации. Ее главный посыл: Америка упустила «советскую угрозу», она демобилизована физически, морально и идеологически. Но кто довел американского колосса до слабости и унижения?
Вот тут-то и начинается самое интересное. Оказывается, два человека своими писаниями разложили целое поколение американцев, вселив в них презрение к военной машине и посеяв преступный пацифизм. Это Курт Воннегут и автор «Уловки 22», блистательной антивоенной сатиры, временами заставляющей вспомнить гашековского «Швейка», Джозеф Хеллер. Невольный комплимент писателям и литературе.
Люди и манкурты
Странная пикировка произошла между Чингизом Айтматовым и Куртом Воннегутом.
В предисловии к роману «И дольше века длится день» Айтматов остерег тех читателей, которым бы вдруг заблагорассудилось принять его космическую фантазию за чистую монету. «Разумеется, — пишет он, — события, связанные с описаниями контактов с внеземной цивилизацией, и все то, что происходит по этой причине, не имеют под собой решительно никакой реальной почвы».
Свой роман «Сирены Титана» Курт Воннегут написал в 1959 году. Это самое фантастическое из всех его полных буйной фантазии сочинений — в нем происходят межпланетные перемещения и перевоплощения, материализация духов и одухотворение вещей и даже нападение с Марса на Землю. И этот роман он сопроводил следующим объявлением: «Все лица, места и события в этой книге реальны. Некоторые речи и мысли по необходимости сконструированы автором. Ни одно имя не изменено, чтобы оберечь невинных, ибо всемогущий бог оберегает невинных и это входит в небесный распорядок».
Но я, конечно же, не о невольной пикировке. Ни один уважающий себя писатель всерьез не отрекается ни от собственного реализма, ни от возможного воздействия своего творения на читательские души. Ну а что касается стиля, пусть читатель сам выберет, что ему больше по нраву — прямолинейные декларации или лукавый сарказм. Так что я не о споре. Я о согласии.
Трудно представить себе более несхожих писателей, чем Айтматов и Воннегут. Литературные школы, жизненный опыт — все полярно. И тем не менее два этих писателя разных, как Восток и Запад, однажды сошлись на общем поле притчи.
...У манкурта, убившего мать, был брат по несчастью, он задушил лучшего друга. Оба не ведали, что творили, ибо обоих лишили памяти.
В сарозекских степях варварскую операцию проделывали с восточной простотой — обривали головы, напяливали на них куски сыромятной верблюжьей шкуры и бросали изуродованных, скованных по рукам и ногам пленников под раскаленным солнцем.
На Марсе ту же операцию выполняли хирурги во всеоружии западной медицины.
И тут и там итог был один: человек лишался памяти, то есть разума, то есть собственной воли. Он превращался в не рассуждающее орудие и раба. В идеального раба.
Столетия и цивилизации разделяют Серединные земли Айтматова и милитаризованный Марс Воннегута. Прогресс очевиден — головы марсианских манкуртов снабжены антеннами. И пытке «шири» они не подвергаются, они подвергаются пытке током. Одного нажатия кнопки достаточно, чтобы невыносимая боль поразила мозг в наказание за непредусмотренную мысль или запретное воспоминание.
А не предусмотрена любая мысль, и любое воспоминание запретно. Ибо они мешают главной идее.
Сержант — человек с потухшими глазами, как и все тут, и фигурой, напоминающей «мешок, набитый мокрыми перьями» (у Айтматова сказано совсем по-иному и очень похоже: «шкура верблюжонка, набитого соломой»), так вот сержант говорит герою по кличке Дядя: «Самое худшее, что ты мог придумать, это вспоминать. Вот из-за этого-то прежде всего они и уложили тебя в госпиталь — слишком уж много ты стал вспоминать. Ты вспоминал так много, Дядя, что как солдат уже не стоил и ломаного гроша».
А на Марсе живут одни солдаты. Здесь формируется армия вторжения из бывших землян. Воспоминания им не нужны. И прежний опыт мешает солдатскому долгу. А собственный взгляд на вещи может даже выявить нечто странное во всей этой затее грядущего нападения на Землю. Ну, хотя бы ее вздорность. Армия мала и почему-то вооружена скупленными по дешевке винтовками эпохи испано-американской войны.
Миссия их абсолютно безумна — тем важнее не дать им понять, что в действительности их готовят на заклание и убой.
Марсианские манкурты — даже не пастухи. Они сами стадо. Пастухи — те, у кого пальцы на кнопках. В головах у них нет антенн, команды они получают другим способом. Сами не зная как, они получают команды от человека, чья роль им неизвестна, но выполняют их беспрекословно — под страхом лишиться привилегий и получить антенну в череп. Но и сам великий диктатор, создавший изощренную и безотказную систему организации и подчинения, человек, в чьей воле, как в паутине, запутались судьбы тысяч людей на двух планетах, оказывается, не имеет собственной воли — он тоже орудие некоей слепой и обескураживающе примитивной, как в конечном счете выяснится, силы.
Такова философская конструкция этого романа. В его сердце бьется тревожная мысль о несвободе воли.
Проявлений этой несвободы бесчисленное множество, но антенна в голове — простейший символ и кратчайший путь насилия над личностью.
Правда, и тут не все просто. Мозг человеческий так уж устроен, что отключить его надежно, на все сто процентов все-таки невозможно, мысли и воспоминания обладают свойством возникать сами собой. И тогда приходится отправлять человека на хирургический стол и лишать памяти. Впрочем, и в этом деле есть свои объективные слабости. Нельзя, оказывается, выскрести всю память до крошки, иначе солдат забудет команды, собственные члены перестанут его слушаться. В руках должна остаться память, чтобы управляться с винтовкой. Жуаньжуаны тоже удивлялись именно этому. Глядя, как точно выстрелил из лука манкурт, один другому с изумлением заметил: «Смотри... В руке память осталась». Поэтому вытравляют лишь центр памяти.
В итоге люди становятся роботами, простыми орудиями в чужих руках. Плохими при этом орудиями и никуда не годными солдатами. Ибо механически выполнять команды мало, хороший солдат знает свой маневр. Даже для того, чтобы хорошо исполнять чужую волю, человеку нужно обладать волей собственной. На Марсе, однако, готовили в действительности даже не хороших солдат, а послушное стадо — пушечное мясо. В этом был высший смысл марсианской операции. Пушечному мясу память не нужна.
Хирурги достигли совершенства. Их ножи гарантировали абсолютную стерильность центра памяти, но опять на пути науки осложнение — замечено, что сразу же после операции начинают накапливаться зерна нового опыта. Они, в свою очередь, складываются таким образом, что «это может мешать военному мышлению», — так констатирует местное светило и делает вывод: «К сожалению, эта проблема повторного заражения (памятью) представляется неразрешимой».
Герою воннегутовского романа по кличке Дядя — он старше других солдат и больше помнит — операцию проделывали семь раз.
Мы знакомимся с ним в страшный момент его жизни. И при кошмарных обстоятельствах. Он только что вновь вышел из больницы. Сознание пусто. В голове шум, как в расстроенном приемнике. Сквозь шум доносится барабанная дробь общей тревоги и врываются короткие разряды персональных команд.
Объявлено построение на экзекуцию. Публично будет казнен бывший командир, оказавшийся предателем. Ему было доверено нажимать на кнопки, но он не оправдал высокого доверия. Он проявил непростительную жалость к одному из тех, кто упорно предавался воспоминаниям. Этим преступником был Дядя. Неравная битва Дяди за собственную память привела его командира в такое восхищение, что он стал его другом, то есть соучастником.
И за это он должен быть казнен.
И казнить его приказано Дяде.
И Дядя выполняет приказ.
По безотказно действующей антенне через опустошенное сознание приказ проникает сначала в деревянные, но сохранившие память ноги — они вынесли Дядю в центр плаца на расстояние вытянутой руки от жертвы. Затем в руки, сохранившие способность сжимать пальцы. Затем в пальцы...
Но прежде, чем операция удушения была завершена, Дядя услышал слова жертвы: «Письмо... в двенадцатом бараке».
Какая-то сила позже поднимет Дядю и заставит проникнуть в двенадцатый барак и извлечь из тайника письмо. Это будет письмо неизвестного героя. И оно будет обращено лично к нему, к Дяде.
Тяжкий путь познания. Свод истин, за каждую из которых неизвестный герой заплатил пыткой — вот что это было за письмо.
Свиток вопросов и ответов был длинный, и из него становилось ясно, что неизвестный герой многое понял в этой безжалостной марсианской действительности. Кто кому подчиняется. И цели муштры. И всю систему управляемого по радио рабства.
И еще в письме содержалось завещание.
«Дядя, дружище, почти все, что я знаю наверняка, пришло ко мне через боль, вызываемую антенной. Каждый раз, когда я только начинаю поворачивать голову, чтобы во что-то всмотреться, и появляется боль, я все-таки поворачиваю голову, потому что знаю, что увижу сейчас что-то такое, что мне не полагается видеть. Когда я задаю себе вопрос и тут же приходит боль, я знаю, что задал по-настоящему хороший вопрос. Чем сильнее боль, которую я приучаю себя вынести, тем больше я узнаю. Ты сейчас боишься боли, но ты ничего не сможешь узнать, если не вызовешь боли. И чем больше ты узнаешь, тем с большей готовностью ты будешь терпеть боль».
Дочитав до этого места. Дядя вконец расстроился. Он не мог не испытывать восхищения перед неизвестным героем. Только тот, увы, обратился не по адресу. Нет, он, Дядя, не способен на такое, ему и так уже досталось. Если бы так досталось неизвестному герою, он тоже не написал бы такое.
Тем более интересно было узнать, кто же написал это письмо. До подписи, однако, он дошел не сразу, она стояла в самом конце, даже на отдельной странице и такими крупными буквами, что спутать было невозможно.
Дядя не поверил своим глазам. Это была его собственная подпись. Неизвестный герой, обращавшийся к нему, был он сам. Он опроверг беспамятство и спас свои трудные истины. Через семь смертей он донес их до самого себя.
Пронзительная история про то, как из человека делают манкурта и как даже в манкурте сохраняется, не может быть до конца убит человек, если он действительно человек, а не раб.
Все разное у Айтматова и Воннегута. Каждый писатель верен своему таланту и избирает свои средства. Одна притча стилизована под восточную легенду с ее теплым лиризмом. Другая — под научную фантастику: жесткий стиль и кажущаяся фактографичность. Искусное переодевание в прошлое в одном случае, маскировка под будущее — в другом. Хотя на самом деле и одного и другого писателя волнует настоящее, сегодняшнее, злободневное. Оба знают, что именно наше время дало невиданные в истории примеры насилия над человеческой личностью и манипуляции целыми народами.
Все виды реакций и революций, кажется, испытало человечество в XX веке. И оба писателя — советский и американский, возвышают голос против унижения человека, против обесчеловечивания человека, в защиту его памяти, разума и воли.
Письмо из подполья автор уже от себя прокомментировал с неожиданным пафосом: «Это была литература в высшем смысле этого слова. Она делала Дядю мужественным, бдительным и тайно свободным. Она делала его собственным героем в час суровых испытаний».
...Великолепен не просто образ, но и само это слово, давшееся Айтматову. «Манкурт». Живое слово, оно родилось по законам восточного языка, в нем слышится что-то опасное, низкое, ползучее, ему родственны такие слова, как «каракурт» — имя ядовитого пустынного гада. Но да простит писатель за невольную или слишком вольную догадку, мне слышится в нем и отзвук западного языка. Слово «man» — «человек» по-английски и «Курт» из тех куртов и фрицев, что были для нас именем нарицательным в годы Великой Отечественной войны. Так что, может быть, даже в имени самом — сознательно или бессознательно — оказался зашифрован жестокий опыт и память XX века.