«Осквернитель праха»
И снова город Джефферсон. И снова та же фабула и тот же конфликт в основе романа, написанного в 1948 году, то есть шестнадцать лет спустя. Это — «Осквернитель праха».
Средь бела дня убивают человека — белого человека. Нет сомнения, что это сделал старый негр Лукас Бичем: он был пойман на месте преступления с пистолетом в руке. К тому же он давно славился строптивым нравом и независимостью поведения, что весьма подозрительно для негра. Родичи убитого собираются отомстить за него, и весь город живет в предвкушении скорого суда Линча. Однако представление несколько задерживается. Сначала нужно похоронить убитого, вдобавок, как назло, убийство произошло в субботу, пока похороны закончатся, будет уже вечер воскресенья — время, когда добропорядочные хрис тиане кознями и казнями не занимаются, так что хочешь не хочешь, а наказание негра приходится отложить на поне дельник... Отсрочка оказалась решающей. Ибо за воскресную ночь двое мальчишек — белый и черный — и одна старуха (у каждого из троих была своя причина это делать: шестнадцатилетний Чик Мэллисон — чтобы отплатить Лукасу, который когда-то много лет назад, как ему казалось, оскорбил его своим благородством, его одногодок Алек Сэндер — просто так, за компанию, по инерции товарищества, а восьмидесятилетняя девица леди Хэбершем — потому, что покойная жена Лукаса была дочерью ее кормилицы) — вот эти трое, вернее, как позже определит Чик, «одна и две половинки» пробрались на кладбище и разрыли могилу убитого. И тут вдруг выяснилось, что в могиле лежит совсем не тот человек, которому бы полагалось там лежать... Остальное было уже сравнительно простым делом: предупредить шерифа, найти все трупы, а они за эту насыщенную и даже перенасыщенную событиями ночь с воскресенья на понедельник будут не раз перемещаться самым фантастическим, а впрочем, легко объяснимым способом, отыскать настоящего убийцу и отпустить Лукаса Бичема, предупредив его — для его же пользы, конечно, чтобы в следующий раз он постарался не ввязываться в такие переделки...
В романе три главных действующих лица: Лукас Бичем, старый упрямый негр, из-за которого и разгорелся сыр-бор. Город, у него есть свое имя — Джефферсон, но чаще он просто Город, воплощающий традиции своей страны и главную из них — белое господство, а потому мстящий Бичему. И Чик Мэллисон, бросивший вызов самому Городу. Чик спасает Лукаса Бичема, но верно и другое: Лукас Бичем спасает Чика, ибо, борясь за старого негра, мальчишка борется за человека в самом себе. А может быть, верно и третье: в борьбе с Городом оба они — нет, не спасают Город, это все же не под силу одному, пусть даже очень гордому старику и одному, пусть даже очень храброму мальчишке, но по крайней мере преподносят ему урок справедливости...
«Это было в то воскресенье, ровно в полдень шериф подъехал к тюрьме с Лукасом Бичемом, хотя весь город (да уж если на то пошло, весь округ) еще со вчерашнего вечера знал, что Лукас Бичем убил белого человека».
В первой же фразе четко и бескомпромиссно обозначилась главная коллизия: Лукас убил не человека, а белого человека, цвет здесь важнее сути, цвет, собственно, и есть суть. Убей Лукас своего соплеменника, это было бы простое происшествие, подсудное обычному уголовному суду. Но он убил белого человека – а это невозможное преступление, отплатить за которое должен весь белый род.
Лукаса Бичема знал «всякий из живущих здесь белых». Но прежде чем пояснить почему, следует описать сцену первого знакомства Лукаса Бичема и Чика Мэллисона. В ней своеобразный психологический ключ к характерам и того и другого.
Как-то во время охоты на зайцев Чик (в ту пору ему было двенадцать лет) свалился в ледяной ручей. Выбраться из воды помог оказавшийся поблизости Лукас Бичем. Он повел мальчишку к себе домой, накормил, высушил его одежду и заставил переодеться. Тут-то и произошла сцена, с которой все началось.
Помимо воли самого Чика его сознание регистрировало в происходящем два плана. Ребенок, он невольно подчинялся властным полусоветам-полуприказам взрослого... Маленького белого человека возмущал тон, которым с ним посмел говорить старый негр. Но аристократ, он повел себя по отношению к зарвавшемуся негру так, как подсказывало его южное воспитание. Негр оказал ему услугу, негр получит вознаграждение. Мальчишка полез в карман, собрал в горсть все, что там было: монету в пятьдесят центов, десятицентовик и еще две монетки по пять центов и протянул Лукасу Бичему.
«...И в ту самую секунду... понял, что... опоздал навсегда, и уже непоправимо, и медленно горячая кровь — медленно, как ползут минуты, — приливала к его щекам и шее, и так он стоял, протянув онемевшую ладонь с четырьмя позорными крохами отчеканенного в монеты сплава, пока наконец этот человек не проявил что-то похожее по меньшей мере на жалость.
— Это еще зачем? — сказал он, даже не двинувшись, даже не наклонив головы, чтобы взглянуть, что у него там на ладони, и опять целая вечность, и только густая горячая недвижная кровь прихлынула и стоит, пока наконец яростно не кинулась ему в голову, не зазвенела в ушах, и тут он хоть как-то справился со своим стыдом и увидел, как повернулась его ладонь и не то, что швырнула, а стряхнула монеты, которые, звеня и подпрыгивая, покатились по голому полу, а один пятицентовик попал в какую-то длинную покатую выбоину и скатился по ней с таким суховатым шорохом, словно мышь пробежала, и тут же голос: Подбери его... Ну, а теперь идите стрелять зайцев, — сказал голос. — Да держитесь подальше от ручья».
Негр Бичем не считал себя негром — тем бессловесным, униженным существом, которое должно благоговеть при каждом капризе белого господина, даже если им является двенадцатилетний сопливый мальчишка. Парадокс, но именно поэтому в округе к нему относились как к Негру — с большой буквы. Он считал себя человеком, равным всем другим людям.
Американский критик Эдмунд Уилсон назвал его «негром с белой кровью». Это факт, дедом Лукаса был белый плантатор, но у Фолкнера факты обладают не столько физической, сколько метафизической сутью. Единственный из негров Лукас Бичем выдавил из себя раба, и за это его знали и ненавидели все белые.
Нет, он отнюдь не был идеальным героем. Если присмотреться попристальнее, он был даже в чем-то смешон. Этот неизменный черный потертый костюм из тонкого сукна и поношенная плантаторская шляпа. Этот дурацкий пистолет на боку по субботам — непременный атрибут праздничного костюма настоящего белого южанина — пистолет настолько древний, что и стрелять-то толком не мог, но уж подвести «под монастырь» — каждую минуту. Эта роскошная золотая зубочистка в углу рта, о которой он никогда не забывал, выходя на люди, не забыл он отдать ее на сохранение шерифу и в тот момент, когда расправа над ним самим казалась неминуемой. Он выглядел не столько как белый, сколько карикатурой на белого. Все в нем было нарочито, вызывающе, кричаще. Символы он, казалось, ценил больше самой жизни, но, что поделаешь, ему ведь нужно было быть не просто равным любому белому, но быть «более равным», чем любой из них, пользующийся всеми правами от рождения. Ему приходилось доказывать свое равенство ежедневно и ежечасно, а для этого нужно было кричать и не бояться быть смешным.
К тому же и сам идеал, которому сознательно следовал Лукас Бичем, мягко говоря, не совершенен, но в этом уж виноват не старый негр.
Вот Лукас беседует с адвокатом Гэвином Стивенсом, дядей Чика, которого в других романах саги о Йокнапатофе называют не без легкой усмешки, но с внутренним уважением просто Юристом, ибо он, по мысли Фолкнера, олицетворяет собой и едва ли не воплощает все чувство справедливости, отпущенное на Город.
«— У меня нет друзей, — сказал Лукас гордо, сурово и непреклонно и вслед за этим прибавил что-то еще, хотя дядя уже заговорил:
— Ты прав, верно, ничего не скажешь, нет у тебя друзей. Что? — перебил себя дядя. — Что ты сказал?
— Я сказал, что я сам за себя плачу, — сказал Лукас.
— Понятно, — сказал дядя. — Ты не одалживаешься у друзей, ты платишь наличными».
«Если бы он только сначала был немножко негром...» Эта фраза как мольба, как несбывшееся заклинание повторяется в романе в десятках вариантов, но Лукас Бичем проходит через все удары судьбы, оказывается на волосок от смерти и лишь случайно спасается, но не уступает, остается прежде всего человеком. И когда в последних строках романа уже свободный от подозрений и угроз он приходит к адвокату и требует взять с него гонорар (сцена с Чиком словно повторяется; только роли и акценты меняются: ему, Лукасу Бичему, белые оказали услугу, белые получат вознаграждение) и адвокат соглашается на символическую сумму в два доллара, и когда он достает из тряпочки и отсчитывает по пятаку да по центу эти несчастные и никому, кроме него самого, не нужные два доллара, а потом еще требует расписку — этот вредный, упрямый, назло всему белому свету ничуть не изменившийся и не изменивший себя старый негр, которого даже близкая могила не сделала горбатым, он не просто смешон, он велик.
« — Интересно, захватил с собой Хэмптон лопату? Это все, что ему понадобится.
— Ему там дадут лопату.
— Д-да, если останется, что закапывать. Бензин там у них найдется даже на Четвертом участке.
— Нет. Сегодня они ничего не будут делать. Они сегодня днем хоронят Винсона, а жечь негра, пока похороны не кончились, это неуважительно к Винсону.
— Верно. Должно быть, на вечер отложат.
— В воскресный-то вечер?
— А что, разве это Гаури вина? Лукасу следовало об этом подумать раньше, а не убивать Винсона в субботу.
— Ну насчет этого я не знаю. Но сдается мне, Хэмптон не такой человек, чтобы у него так просто было забрать заключенного!
— Негра, убийцу? Кто в этом округе и во всем штате станет помогать ему защищать негра, который стреляет белому в спину?
— Да и на всем Юге?
— Да. И на всем Юге».
Город готовится к суду Линча. Мерно, деловито, без лишней спешки. То, что должно быть сделано, будет сделано, волноваться же по-пустому нет оснований. На собственных грузовичках и пикапах на Площадь к Тюрьме подъезжают жители Первого, Второго, Третьего, Четвертого, Пятого участков. Роли заранее распределены. Штурмовать Тюрьму, вызволять из рук властей Негра будут Гаури с Четвертого участка — это их убитый и возмездие — их право и святая обязанность. Остальные пока просто зрители, равнодушные, даже благожелательные: в конце концов то, что произошло, дело житейское, а они ведь не изверги, не садисты какие-нибудь, чтобы запах крови приводил их в неистовство и ярь. Они стоят, балагурят, добродушно шутят.
«— Что это вы задумали, Хоуп? — спросил он... — Или вы не слыхали про этот новый закон, который провели янки насчет линча? Те, кто линчует негра, обязаны вырыть ему могилу!»
И вдруг...
«...И вдруг, прежде даже чем он успел повернуться на сиденье и поглядеть назад, он почувствовал, что толпа уже ворвалась в переулок и настигает их, еще секунда, миг и вот сейчас она обрушится на них, взметет, подхватив по очереди: сначала дядину машину, потом пикап, потом машину шерифа, как три куриные клетки, потащит за собой, смешав все в одну сплошную, сразу потерявшую смысл и теперь уже ни к чему не годную кучу; и швырнет туда, вниз... Затем, повернувшись на сиденье, он поглядел секунду-другую в заднее окно и действительно увидел не лица, а Лицо, не массу, даже и не мозаику из лиц, а одно Лицо — не алчное, даже и не ненасытное, но просто двигающееся, бесчувственное, лишенное мысли или хотя бы какого бы то ни было, побуждения; выражение, не выражающее ничего... лишенное всякого достоинства и даже не внушающее ужаса: просто лицо без шеи, дряблое, осоловелое, повисшее в воздухе, прямо перед ним, тут же, за стеклом заднего окна, и в тот же миг чудовищно страшное...»
Что случилось? Почему Лицо и куда девались лица? Где люди, наконец?
А были ли люди?
Наверное, были. Даже, конечно, были. Мирные люди, в обычной жизни они добронравны и трудолюбивы. Они любят своих жен и детей и уважают законы и обычаи своей страны.
А что, если эти законы абсурдны, а обычаи — гарантия беззакония, оправдывающие преступления против человечности?
Они не задают себе этих вопросов. И вот на наших глазах и вместе с тем невидимая глазу происходит какая-то странная цепная реакция, и те же самые люди превращаются в атомы толпы.
Дикая метаморфоза. И все же из ничего ничто не рождается. Значит, что-то было в этих людях с самого начала, что предопределило их падение.
«...Бесчисленная масса лиц, удивительно схожих отсутствием всякой индивидуальности, полнейшим отсутствием своего “я”...» — так характеризует толпу Фолкнер.
Но что тогда приводит к расщеплению и в конечном счете утрате личности? Ответ следует искать в обществе — в его институтах, духе, традициях. Однако часть ответа всегда есть в самом человеке. Фолкнер моралист, в том смысле, в каком моралисты Шекспир или Толстой. В первую очередь его интересует мораль, идеалы или их отсутствие, то, что в соответствующей обстановке может обеспечить человеческой личности спасительный иммунитет.
Люди одинаковы только в одном случае, когда они одинаково безразличны. Когда они спокойствия или какой другой причины ради отказываются от неотъемлемого человеческого права и святой обязанности: мыслить.
«Какой небольшой запас слов требуется человеку, чтобы жить себе спокойно и даже успешно обделывать свои дела...» — пишет Фолкнер. Он пишет об этом почти бесстрастно, но это обманчивая бесстрастность. В фолкнеровской бесстрастности — боль за маленького человека, оказавшегося слепым, беспомощным, бессильным найти собственный путь в космосе враждебных ему и непостижимых социальных отношений. Обстоятельства мяли его, лепили как глину, закладывали в любую форму, а он, превратившийся в равнодушного наблюдателя чужих страданий или полусознательного линчевателя, даже не заметил, что насилие свершилось над ним самим.
Но и космический масштаб насилия не может снять вины с личности, потерявшей себя. Потому что она могла, должна была сопротивляться и не сделала этого.
«И опять его поразила бедность и почти вошедшая в норму скудость не словаря того или иного человека, а Словаря вообще, самого запаса слов, пользуясь которым даже человек может жить более или менее мирно огромным гуртом, стадом, даже и в бетонном садке...»
Поступки горожан, их реакции, мнения и даже несрав ненный юмор вешателей лишены индивидуальных черт. Они как бы запрограммированы всем воспитанием, традициями, местной психологией, заранее стали общим местом. Задолго до атомного взрыва общего психоза люди Города были готовы превратиться в толпу, в гурт, стадо. И это превращение состоялось.
Интересно сравнить толпу в изображении Фолкнера и Стейнбека. Помните, в «Путешествии с Чарли в поисках Америки» Стейнбек описывает южную толпу фактически при тех же обстоятельствах: идет травля маленьких негритянских девочек, посмевших пойти в белую школу. Крики, свист, улюлюканье, перекошенные рожи... Первобытные инстинкты вырвались наружу. Казалось бы, что может быть страшнее? И все же фолкнеровская толпа страшнее. Она спокойнее, добродушнее, обыденней, если хотите, и именно поэтому страшнее. Стейнбек фотографирует, он фиксирует момент, когда опьяненные расовой ненавистью люди теряют человеческий облик, превращаются в зверей, вернее, в скотов. Читая Фолкнера, понимаешь, что дело не просто в мгновенном опьянении, скорее — в логике своеобразного социального выбора, который делает любой человек задолго до часа и мгновения пик, пусть даже незаметно для самого себя. Быть человеком, сохранить за собой право на собственную оценку происходящего и не бояться ее отстаивать или заранее отдаться на волю волн, поступать «как все» — это ведь тоже вопрос социального выбора. Добровольный отказ от собственной личности, наверное, одна из первых психологических составных общественного климата, в котором могут расцвести любые обскурантистские идеи, будь то расизм, фашизм или любой другой тоталитарный «изм».
«...Для нас он был, что называется, обыкновенным провинциальным, захолустным маляром: холостяк, живет с отцом в домишке на окраине, по субботам ходит в цирюльню мыться и бриться, а потом немножко напивается — не особенно сильно: всего два-три раза в год воскресным утром он просыпался в местной тюрьме, признавал свою вину, и его выпускали — попадал он туда не за пьянство, а за драку, хотя дрался он именно под пьяную руку и только в тех случаях, когда кто-нибудь (противники всегда оказывались разные — все равно кто) вдруг пытался разбить прочную, завещанную ему отцами веру в то, что генерал Ли был трус и предатель и что земля плоская, с закраиной, как крыши сараев, которые он красил. Потом в овраге за кладбищем он немножко играл в кости, пока к концу воскресного дня не проходил хмель, а с понедельника он уже брался за свои краски; кроме того, раза четыре в год он ездил в мемфисский бордель...»
Эта совершенная формула вселенского обывателя из другого роман Фолкнера, из «Особняка». Вот он, как на ладони, весь нехитрый символ его веры: что земля плоская, что генерал Ли предатель и что во всем виноваты (в зависимости от географии) негры, или евреи, или велосипедисты, как мрачно, «по-черному», шутили герои Ремарка. Почему велосипедисты? А почему негры или евреи? Логики здесь не ищите — от нее отказались заранее, это правило игры. Нужен жупел для оправдания собственных пороков и провалов, а жупелы иррациональны... И за эту веру он — этот тихий и мирный человечек, не пьяница, не транжир и не буян, знающий свое дело и свое место, готов размозжить голову любому. Такой человек сам по себе может быть смешон, но в массе, в Толпе он страшен. Впрочем, все это ведь есть у Фолкнера.
«...Теперь перед ним было не Лицо, теперь все они были к нему спиной, и он видел затылок — один составленный из множества, единый затылок единой Головы, хрупкий, заполненный мякотью шар, беззащитный, как яйцо, но страш ный в своем едином, монолитном, безликом напоре...»
Что можно противопоставить Толпе, ее страшному напору, сметающему на своем пути все: храмы, идеи, человеческие жизни? Толпа иррациональна, поэтому — разум. Толпа слепа и глупа к чувствам, поэтому — человечность. Ибо нет все-таки на земле силы сильнее разума, помноженного на человечность. В это во всяком случае из века призывала верить Литература.
У Чика Мэллисона оказалось достаточно человеческих качеств: смелости, достоинства, уважения к себе, к своей земле, к справедливости, чтобы пойти наперекор Толпе.
Образ Чика Мэллисона — самый сложный в романе. Чик широк и обременен предрассудками, он очертя голову бросается в неравный бой за правду, но до самого конца не расстается с сомнениями. Он весь соткан из противоречий, но ведь он плоть от плоти и кровь от крови своего края, своего времени, и величие и низость его земли отражены и в его характере. Тотальная расовая борьба черного и белого — основной конфликт американского Юга, преломляясь в судьбе Чика, приобретает характер его личной моральной драмы.
Вот мы знакомимся с ним на первых страницах романа. Юный двенадцатилетний джентльмен, до отказа напичканный представлениями и предрассудками Города, которые он впитал с молоком матери. Он смотрит на мир, ок ружающий его, но видит не вещи и явления в реальном свете, а их проекцию, искаженную пристрастными представлениями поколений его белых предков и окружения. Прозрение наступит, и Фолкнер прямо так и напишет:
«...И тут, словно какая-то завеса или перепонка вроде как на глазах у кур — а он даже и не подозревал, что она у него есть, — спала с его глаз...»
Но пока она есть, какая-то непроницаемая пелена, и он ее вовсе не замечает, только изредка, сам себе удивляясь, делает открытия подлинного мира и подлинной меры вещей.
Он входит в дом Лукаса Бичема и...
«Сразу же запах, который он безоговорочно считал всю жизнь чем-то присущим всякому дому, где живут люди, у которых в жилах хоть капля негритянской крови».
Но, может быть, тошнотворный этот запах — печать не расы, а нищеты? Уже сам по себе вопрос — свидетельство маленькой революции во взглядах мальчишки-южанина.
Чик смотрит на портрет жены Лукаса. Портрет и впрямь необычный: негритянка сняла перед фотографом повязку, с которой черной батрачке на роду написано не расставаться. Но Чику видится уже «что-то страшное, что-то дико несообразное...»
Как же силен в человеке груз предрассудков, которых он не замечает, потому что это его собственные, кровные, родные предрассудки. Как же сладок их груз, как удобны они и привычны, сколько сил сберегают, освобождая от необходимости думать, делать свои выводы и оценки, принимать решения. Негры едят свою неудобоваримую пищу, потому что им так нравится. Негритянка должна быть батрачкой. Мэллисоны — непременно методистами... Почему? Разумного ответа нет. Так всегда было... Как будто будущее — это все то же неизменное прошлое. Почему весь город сразу же, с первой секунды, уверился в том, что именно Лукас убил Винсона Гаури? Да потому, что все всегда считали, что каждый негр только и думает, как бы из-за угла всадить белому пулю в спину, тем более этот старый строптивый Негр. Это тоже затасканное клише, фраза из Словаря, готовая к употреблению без раздумья. Фраза настолько всесильная, что ни у кого: ни у шерифа, ни даже у добродетельного Юриста, благороднейшего дядюшки Чика, не вызвала сомнения. Нужно было быть мальчишкой, с мозгом, еще не закостеневшим от стереотипов, чтобы, не особенно и веря в успех, попытаться по крайней мере проверить факты.
Как важно не дать предубеждениям застлать глаза, сохранить трезвость и широту мысли, способность понять, разобраться в чужой точке зрения, даже если она вовсе не похожа на твою собственную, а не отмести ее с порога как вредную и опасную ересь. Как важно сохранить простое человеческое свойство — умение сострадать. Маленький мальчик Чик Мэллисон из городка Джефферсон сумел сохранить и развить в себе эти качества. И он выиграл бой не только со страшным противником — слепой безрассудной Толпой, но и еще более серьезный — с самим собой. Потому что толпа страшна не только свойством крушить, сметать, затаптывать все на своем пути, но и способностью медленно отравлять каждого, кто хоть чуть ей поддастся, бездумностью, апатией, безразличием к Добру и Злу.
Но и просто сохранить человеческую способность мыслить — мало. Идеалы не консервы, их не сохранишь даже в таком темном и укромном месте, как собственная душа. Их нужно защищать, за них нужно сражаться. Отказ от борьбы равносилен предательству, полной сдаче позиции. Промолчал, ушел в кусты однажды — пиши пропало. Толпа возьмет свое...
Однако бывает же так, что вступать в борьбу просто неразумно — противник слишком силен или еще там что-нибудь.
В конце концов могут ведь обстоятельства быть сильнее человека?
Нет, считает Фолкнер, ибо человек таков, каким он себя мыслит, и может он то, на что решится. А если не решится, то как он будет жить «сам с собою дальше?» Как ответит перед собственной совестью, которая и есть первый и последний судья?
Защищать человечность, истину, справедливость любой ценой — призывает Фолкнер. Не давать себя убаюкивать предательским мыслишкам о всесилии врага и о том, что, мол, все равно ничего не изменишь. В конце концов «ведь не так уж много надо, в ту воскресную ночь оказалось достаточно троих, даже и одного может оказаться достаточно...»
И этот один можешь быть ты.
Проповедь? Конечно, но ведь проповедь идеалов, проповедь личной борьбы за идеалы во все века и у всех народов была долгом и обязанностью литературы.
И уж коль скоро речь зашла о проповедях, приведу еще одну цитату:
«— Да? — сказал дядя. И потом, выждав, сказал: — Да, есть вещи, которые ты никогда не должен соглашаться терпеть. Вещи, которые ты всегда должен отказываться терпеть. Несправедливость, унижение, бесчестие, позор. Все равно, как бы ты ни был юн или стар. Ни за славу, ни за плату, ни за то, чтобы увидеть свой портрет в газете, ни за текущий счет в банке...»
Он, конечно, резонер, дядюшка Гэвин, но эту его фразу я бы включил во все учебники человеческого бытия. Если, конечно, такие учебники могут помочь...
+++
По мнению известного литературоведа Ж. Дональда Адамса, «Свет в августе» и «Осквернитель праха» — две высшие точки в творчестве Уильяма Фолкнера. Но я о другом. Эти два романа словно перевертыши. В обоих случаях в центре действия одно и то же преступление: убили белого человека. В обоих случаях пойман негр-полукровка. В обоих случаях Город, все тот же город собирается его линчевать. Но это не одно и то же. Это ситуация и ее антивариант, зеркальное отражение. Неслучайно Лукас Бичем, в отличие от Джо Кристмаса, не совершил преступления. Лукас Бичем не Джо Кристмас, он его антипод, хотя и тому и другому суждено родиться и умереть, стиснув зубы. Джо Кристмас — белый негр, капля черной крови превратила его в парию. Лукас Бичем — черный белый, капля белой крови, что течет в его жилах, сделала его в собственных глазах равным любому белому. И тот и другой поставлены за черту, но одного сопротивление уничтожает как человека, другого поднимает до уровня человека. Одна и та же посылка в одних и тех же обстоятельствах развивается в совершенно разные выводы.
Конечно, художник ставил перед собой разные задачи. В первом романе Фолкнер хотел показать могущество обстоятельств. Во втором — всесилие человека. Но не только в этом дело. Мы снова возвращаемся к «странной» форме фолкнеровского гуманизма, к не менее «странному» фолкнеровскому фатализму. Да, каждый его герой несет на своем челе знак судьбы, но рок не над ним, рок в нем самом, каждый человек беременен собственным будущим, обрекает себя на собственное будущее, получает то будущее, которого он заслуживает. Даже если он его не заслуживает. Даже если он заслуживает куда лучшего. Писатель ведь судит не по при знакам успеха — карьеры или материальных обретений. У него внутренний, то есть нравственный, счет.
И все же — обстоятельства или человек? Какой ответ ближе к истине, какой из двух романов более правдив? Оба. Ибо нет простых ответов на вопросы бытия. Оба вместе — так, пожалуй, будет верней. Все творчество писателя в целом, вся сага о Йокнапатофе — это самое верное. Особенность этого писателя такова, что каждый следующий роман содержит в себе все предыдущие и все последующие тоже, те, что еще должны были быть написаны. Пусть в виде зародыша будущих мыслей — им еще предстоит развиться во что-то более зрелое, но они уже тут, уже воздействуют на все окружающее. Ибо «память верит раньше, чем вспоминает знание. Верит дольше, чем помнит, дольше, чем знание спрашивает».
И снова город Джефферсон. И снова та же фабула и тот же конфликт в основе романа, написанного в 1948 году, то есть шестнадцать лет спустя. Это — «Осквернитель праха».
Средь бела дня убивают человека — белого человека. Нет сомнения, что это сделал старый негр Лукас Бичем: он был пойман на месте преступления с пистолетом в руке. К тому же он давно славился строптивым нравом и независимостью поведения, что весьма подозрительно для негра. Родичи убитого собираются отомстить за него, и весь город живет в предвкушении скорого суда Линча. Однако представление несколько задерживается. Сначала нужно похоронить убитого, вдобавок, как назло, убийство произошло в субботу, пока похороны закончатся, будет уже вечер воскресенья — время, когда добропорядочные хрис тиане кознями и казнями не занимаются, так что хочешь не хочешь, а наказание негра приходится отложить на поне дельник... Отсрочка оказалась решающей. Ибо за воскресную ночь двое мальчишек — белый и черный — и одна старуха (у каждого из троих была своя причина это делать: шестнадцатилетний Чик Мэллисон — чтобы отплатить Лукасу, который когда-то много лет назад, как ему казалось, оскорбил его своим благородством, его одногодок Алек Сэндер — просто так, за компанию, по инерции товарищества, а восьмидесятилетняя девица леди Хэбершем — потому, что покойная жена Лукаса была дочерью ее кормилицы) — вот эти трое, вернее, как позже определит Чик, «одна и две половинки» пробрались на кладбище и разрыли могилу убитого. И тут вдруг выяснилось, что в могиле лежит совсем не тот человек, которому бы полагалось там лежать... Остальное было уже сравнительно простым делом: предупредить шерифа, найти все трупы, а они за эту насыщенную и даже перенасыщенную событиями ночь с воскресенья на понедельник будут не раз перемещаться самым фантастическим, а впрочем, легко объяснимым способом, отыскать настоящего убийцу и отпустить Лукаса Бичема, предупредив его — для его же пользы, конечно, чтобы в следующий раз он постарался не ввязываться в такие переделки...
В романе три главных действующих лица: Лукас Бичем, старый упрямый негр, из-за которого и разгорелся сыр-бор. Город, у него есть свое имя — Джефферсон, но чаще он просто Город, воплощающий традиции своей страны и главную из них — белое господство, а потому мстящий Бичему. И Чик Мэллисон, бросивший вызов самому Городу. Чик спасает Лукаса Бичема, но верно и другое: Лукас Бичем спасает Чика, ибо, борясь за старого негра, мальчишка борется за человека в самом себе. А может быть, верно и третье: в борьбе с Городом оба они — нет, не спасают Город, это все же не под силу одному, пусть даже очень гордому старику и одному, пусть даже очень храброму мальчишке, но по крайней мере преподносят ему урок справедливости...
«Это было в то воскресенье, ровно в полдень шериф подъехал к тюрьме с Лукасом Бичемом, хотя весь город (да уж если на то пошло, весь округ) еще со вчерашнего вечера знал, что Лукас Бичем убил белого человека».
В первой же фразе четко и бескомпромиссно обозначилась главная коллизия: Лукас убил не человека, а белого человека, цвет здесь важнее сути, цвет, собственно, и есть суть. Убей Лукас своего соплеменника, это было бы простое происшествие, подсудное обычному уголовному суду. Но он убил белого человека – а это невозможное преступление, отплатить за которое должен весь белый род.
Лукаса Бичема знал «всякий из живущих здесь белых». Но прежде чем пояснить почему, следует описать сцену первого знакомства Лукаса Бичема и Чика Мэллисона. В ней своеобразный психологический ключ к характерам и того и другого.
Как-то во время охоты на зайцев Чик (в ту пору ему было двенадцать лет) свалился в ледяной ручей. Выбраться из воды помог оказавшийся поблизости Лукас Бичем. Он повел мальчишку к себе домой, накормил, высушил его одежду и заставил переодеться. Тут-то и произошла сцена, с которой все началось.
Помимо воли самого Чика его сознание регистрировало в происходящем два плана. Ребенок, он невольно подчинялся властным полусоветам-полуприказам взрослого... Маленького белого человека возмущал тон, которым с ним посмел говорить старый негр. Но аристократ, он повел себя по отношению к зарвавшемуся негру так, как подсказывало его южное воспитание. Негр оказал ему услугу, негр получит вознаграждение. Мальчишка полез в карман, собрал в горсть все, что там было: монету в пятьдесят центов, десятицентовик и еще две монетки по пять центов и протянул Лукасу Бичему.
«...И в ту самую секунду... понял, что... опоздал навсегда, и уже непоправимо, и медленно горячая кровь — медленно, как ползут минуты, — приливала к его щекам и шее, и так он стоял, протянув онемевшую ладонь с четырьмя позорными крохами отчеканенного в монеты сплава, пока наконец этот человек не проявил что-то похожее по меньшей мере на жалость.
— Это еще зачем? — сказал он, даже не двинувшись, даже не наклонив головы, чтобы взглянуть, что у него там на ладони, и опять целая вечность, и только густая горячая недвижная кровь прихлынула и стоит, пока наконец яростно не кинулась ему в голову, не зазвенела в ушах, и тут он хоть как-то справился со своим стыдом и увидел, как повернулась его ладонь и не то, что швырнула, а стряхнула монеты, которые, звеня и подпрыгивая, покатились по голому полу, а один пятицентовик попал в какую-то длинную покатую выбоину и скатился по ней с таким суховатым шорохом, словно мышь пробежала, и тут же голос: Подбери его... Ну, а теперь идите стрелять зайцев, — сказал голос. — Да держитесь подальше от ручья».
Негр Бичем не считал себя негром — тем бессловесным, униженным существом, которое должно благоговеть при каждом капризе белого господина, даже если им является двенадцатилетний сопливый мальчишка. Парадокс, но именно поэтому в округе к нему относились как к Негру — с большой буквы. Он считал себя человеком, равным всем другим людям.
Американский критик Эдмунд Уилсон назвал его «негром с белой кровью». Это факт, дедом Лукаса был белый плантатор, но у Фолкнера факты обладают не столько физической, сколько метафизической сутью. Единственный из негров Лукас Бичем выдавил из себя раба, и за это его знали и ненавидели все белые.
Нет, он отнюдь не был идеальным героем. Если присмотреться попристальнее, он был даже в чем-то смешон. Этот неизменный черный потертый костюм из тонкого сукна и поношенная плантаторская шляпа. Этот дурацкий пистолет на боку по субботам — непременный атрибут праздничного костюма настоящего белого южанина — пистолет настолько древний, что и стрелять-то толком не мог, но уж подвести «под монастырь» — каждую минуту. Эта роскошная золотая зубочистка в углу рта, о которой он никогда не забывал, выходя на люди, не забыл он отдать ее на сохранение шерифу и в тот момент, когда расправа над ним самим казалась неминуемой. Он выглядел не столько как белый, сколько карикатурой на белого. Все в нем было нарочито, вызывающе, кричаще. Символы он, казалось, ценил больше самой жизни, но, что поделаешь, ему ведь нужно было быть не просто равным любому белому, но быть «более равным», чем любой из них, пользующийся всеми правами от рождения. Ему приходилось доказывать свое равенство ежедневно и ежечасно, а для этого нужно было кричать и не бояться быть смешным.
К тому же и сам идеал, которому сознательно следовал Лукас Бичем, мягко говоря, не совершенен, но в этом уж виноват не старый негр.
Вот Лукас беседует с адвокатом Гэвином Стивенсом, дядей Чика, которого в других романах саги о Йокнапатофе называют не без легкой усмешки, но с внутренним уважением просто Юристом, ибо он, по мысли Фолкнера, олицетворяет собой и едва ли не воплощает все чувство справедливости, отпущенное на Город.
«— У меня нет друзей, — сказал Лукас гордо, сурово и непреклонно и вслед за этим прибавил что-то еще, хотя дядя уже заговорил:
— Ты прав, верно, ничего не скажешь, нет у тебя друзей. Что? — перебил себя дядя. — Что ты сказал?
— Я сказал, что я сам за себя плачу, — сказал Лукас.
— Понятно, — сказал дядя. — Ты не одалживаешься у друзей, ты платишь наличными».
«Если бы он только сначала был немножко негром...» Эта фраза как мольба, как несбывшееся заклинание повторяется в романе в десятках вариантов, но Лукас Бичем проходит через все удары судьбы, оказывается на волосок от смерти и лишь случайно спасается, но не уступает, остается прежде всего человеком. И когда в последних строках романа уже свободный от подозрений и угроз он приходит к адвокату и требует взять с него гонорар (сцена с Чиком словно повторяется; только роли и акценты меняются: ему, Лукасу Бичему, белые оказали услугу, белые получат вознаграждение) и адвокат соглашается на символическую сумму в два доллара, и когда он достает из тряпочки и отсчитывает по пятаку да по центу эти несчастные и никому, кроме него самого, не нужные два доллара, а потом еще требует расписку — этот вредный, упрямый, назло всему белому свету ничуть не изменившийся и не изменивший себя старый негр, которого даже близкая могила не сделала горбатым, он не просто смешон, он велик.
« — Интересно, захватил с собой Хэмптон лопату? Это все, что ему понадобится.
— Ему там дадут лопату.
— Д-да, если останется, что закапывать. Бензин там у них найдется даже на Четвертом участке.
— Нет. Сегодня они ничего не будут делать. Они сегодня днем хоронят Винсона, а жечь негра, пока похороны не кончились, это неуважительно к Винсону.
— Верно. Должно быть, на вечер отложат.
— В воскресный-то вечер?
— А что, разве это Гаури вина? Лукасу следовало об этом подумать раньше, а не убивать Винсона в субботу.
— Ну насчет этого я не знаю. Но сдается мне, Хэмптон не такой человек, чтобы у него так просто было забрать заключенного!
— Негра, убийцу? Кто в этом округе и во всем штате станет помогать ему защищать негра, который стреляет белому в спину?
— Да и на всем Юге?
— Да. И на всем Юге».
Город готовится к суду Линча. Мерно, деловито, без лишней спешки. То, что должно быть сделано, будет сделано, волноваться же по-пустому нет оснований. На собственных грузовичках и пикапах на Площадь к Тюрьме подъезжают жители Первого, Второго, Третьего, Четвертого, Пятого участков. Роли заранее распределены. Штурмовать Тюрьму, вызволять из рук властей Негра будут Гаури с Четвертого участка — это их убитый и возмездие — их право и святая обязанность. Остальные пока просто зрители, равнодушные, даже благожелательные: в конце концов то, что произошло, дело житейское, а они ведь не изверги, не садисты какие-нибудь, чтобы запах крови приводил их в неистовство и ярь. Они стоят, балагурят, добродушно шутят.
«— Что это вы задумали, Хоуп? — спросил он... — Или вы не слыхали про этот новый закон, который провели янки насчет линча? Те, кто линчует негра, обязаны вырыть ему могилу!»
И вдруг...
«...И вдруг, прежде даже чем он успел повернуться на сиденье и поглядеть назад, он почувствовал, что толпа уже ворвалась в переулок и настигает их, еще секунда, миг и вот сейчас она обрушится на них, взметет, подхватив по очереди: сначала дядину машину, потом пикап, потом машину шерифа, как три куриные клетки, потащит за собой, смешав все в одну сплошную, сразу потерявшую смысл и теперь уже ни к чему не годную кучу; и швырнет туда, вниз... Затем, повернувшись на сиденье, он поглядел секунду-другую в заднее окно и действительно увидел не лица, а Лицо, не массу, даже и не мозаику из лиц, а одно Лицо — не алчное, даже и не ненасытное, но просто двигающееся, бесчувственное, лишенное мысли или хотя бы какого бы то ни было, побуждения; выражение, не выражающее ничего... лишенное всякого достоинства и даже не внушающее ужаса: просто лицо без шеи, дряблое, осоловелое, повисшее в воздухе, прямо перед ним, тут же, за стеклом заднего окна, и в тот же миг чудовищно страшное...»
Что случилось? Почему Лицо и куда девались лица? Где люди, наконец?
А были ли люди?
Наверное, были. Даже, конечно, были. Мирные люди, в обычной жизни они добронравны и трудолюбивы. Они любят своих жен и детей и уважают законы и обычаи своей страны.
А что, если эти законы абсурдны, а обычаи — гарантия беззакония, оправдывающие преступления против человечности?
Они не задают себе этих вопросов. И вот на наших глазах и вместе с тем невидимая глазу происходит какая-то странная цепная реакция, и те же самые люди превращаются в атомы толпы.
Дикая метаморфоза. И все же из ничего ничто не рождается. Значит, что-то было в этих людях с самого начала, что предопределило их падение.
«...Бесчисленная масса лиц, удивительно схожих отсутствием всякой индивидуальности, полнейшим отсутствием своего “я”...» — так характеризует толпу Фолкнер.
Но что тогда приводит к расщеплению и в конечном счете утрате личности? Ответ следует искать в обществе — в его институтах, духе, традициях. Однако часть ответа всегда есть в самом человеке. Фолкнер моралист, в том смысле, в каком моралисты Шекспир или Толстой. В первую очередь его интересует мораль, идеалы или их отсутствие, то, что в соответствующей обстановке может обеспечить человеческой личности спасительный иммунитет.
Люди одинаковы только в одном случае, когда они одинаково безразличны. Когда они спокойствия или какой другой причины ради отказываются от неотъемлемого человеческого права и святой обязанности: мыслить.
«Какой небольшой запас слов требуется человеку, чтобы жить себе спокойно и даже успешно обделывать свои дела...» — пишет Фолкнер. Он пишет об этом почти бесстрастно, но это обманчивая бесстрастность. В фолкнеровской бесстрастности — боль за маленького человека, оказавшегося слепым, беспомощным, бессильным найти собственный путь в космосе враждебных ему и непостижимых социальных отношений. Обстоятельства мяли его, лепили как глину, закладывали в любую форму, а он, превратившийся в равнодушного наблюдателя чужих страданий или полусознательного линчевателя, даже не заметил, что насилие свершилось над ним самим.
Но и космический масштаб насилия не может снять вины с личности, потерявшей себя. Потому что она могла, должна была сопротивляться и не сделала этого.
«И опять его поразила бедность и почти вошедшая в норму скудость не словаря того или иного человека, а Словаря вообще, самого запаса слов, пользуясь которым даже человек может жить более или менее мирно огромным гуртом, стадом, даже и в бетонном садке...»
Поступки горожан, их реакции, мнения и даже несрав ненный юмор вешателей лишены индивидуальных черт. Они как бы запрограммированы всем воспитанием, традициями, местной психологией, заранее стали общим местом. Задолго до атомного взрыва общего психоза люди Города были готовы превратиться в толпу, в гурт, стадо. И это превращение состоялось.
Интересно сравнить толпу в изображении Фолкнера и Стейнбека. Помните, в «Путешествии с Чарли в поисках Америки» Стейнбек описывает южную толпу фактически при тех же обстоятельствах: идет травля маленьких негритянских девочек, посмевших пойти в белую школу. Крики, свист, улюлюканье, перекошенные рожи... Первобытные инстинкты вырвались наружу. Казалось бы, что может быть страшнее? И все же фолкнеровская толпа страшнее. Она спокойнее, добродушнее, обыденней, если хотите, и именно поэтому страшнее. Стейнбек фотографирует, он фиксирует момент, когда опьяненные расовой ненавистью люди теряют человеческий облик, превращаются в зверей, вернее, в скотов. Читая Фолкнера, понимаешь, что дело не просто в мгновенном опьянении, скорее — в логике своеобразного социального выбора, который делает любой человек задолго до часа и мгновения пик, пусть даже незаметно для самого себя. Быть человеком, сохранить за собой право на собственную оценку происходящего и не бояться ее отстаивать или заранее отдаться на волю волн, поступать «как все» — это ведь тоже вопрос социального выбора. Добровольный отказ от собственной личности, наверное, одна из первых психологических составных общественного климата, в котором могут расцвести любые обскурантистские идеи, будь то расизм, фашизм или любой другой тоталитарный «изм».
«...Для нас он был, что называется, обыкновенным провинциальным, захолустным маляром: холостяк, живет с отцом в домишке на окраине, по субботам ходит в цирюльню мыться и бриться, а потом немножко напивается — не особенно сильно: всего два-три раза в год воскресным утром он просыпался в местной тюрьме, признавал свою вину, и его выпускали — попадал он туда не за пьянство, а за драку, хотя дрался он именно под пьяную руку и только в тех случаях, когда кто-нибудь (противники всегда оказывались разные — все равно кто) вдруг пытался разбить прочную, завещанную ему отцами веру в то, что генерал Ли был трус и предатель и что земля плоская, с закраиной, как крыши сараев, которые он красил. Потом в овраге за кладбищем он немножко играл в кости, пока к концу воскресного дня не проходил хмель, а с понедельника он уже брался за свои краски; кроме того, раза четыре в год он ездил в мемфисский бордель...»
Эта совершенная формула вселенского обывателя из другого роман Фолкнера, из «Особняка». Вот он, как на ладони, весь нехитрый символ его веры: что земля плоская, что генерал Ли предатель и что во всем виноваты (в зависимости от географии) негры, или евреи, или велосипедисты, как мрачно, «по-черному», шутили герои Ремарка. Почему велосипедисты? А почему негры или евреи? Логики здесь не ищите — от нее отказались заранее, это правило игры. Нужен жупел для оправдания собственных пороков и провалов, а жупелы иррациональны... И за эту веру он — этот тихий и мирный человечек, не пьяница, не транжир и не буян, знающий свое дело и свое место, готов размозжить голову любому. Такой человек сам по себе может быть смешон, но в массе, в Толпе он страшен. Впрочем, все это ведь есть у Фолкнера.
«...Теперь перед ним было не Лицо, теперь все они были к нему спиной, и он видел затылок — один составленный из множества, единый затылок единой Головы, хрупкий, заполненный мякотью шар, беззащитный, как яйцо, но страш ный в своем едином, монолитном, безликом напоре...»
Что можно противопоставить Толпе, ее страшному напору, сметающему на своем пути все: храмы, идеи, человеческие жизни? Толпа иррациональна, поэтому — разум. Толпа слепа и глупа к чувствам, поэтому — человечность. Ибо нет все-таки на земле силы сильнее разума, помноженного на человечность. В это во всяком случае из века призывала верить Литература.
У Чика Мэллисона оказалось достаточно человеческих качеств: смелости, достоинства, уважения к себе, к своей земле, к справедливости, чтобы пойти наперекор Толпе.
Образ Чика Мэллисона — самый сложный в романе. Чик широк и обременен предрассудками, он очертя голову бросается в неравный бой за правду, но до самого конца не расстается с сомнениями. Он весь соткан из противоречий, но ведь он плоть от плоти и кровь от крови своего края, своего времени, и величие и низость его земли отражены и в его характере. Тотальная расовая борьба черного и белого — основной конфликт американского Юга, преломляясь в судьбе Чика, приобретает характер его личной моральной драмы.
Вот мы знакомимся с ним на первых страницах романа. Юный двенадцатилетний джентльмен, до отказа напичканный представлениями и предрассудками Города, которые он впитал с молоком матери. Он смотрит на мир, ок ружающий его, но видит не вещи и явления в реальном свете, а их проекцию, искаженную пристрастными представлениями поколений его белых предков и окружения. Прозрение наступит, и Фолкнер прямо так и напишет:
«...И тут, словно какая-то завеса или перепонка вроде как на глазах у кур — а он даже и не подозревал, что она у него есть, — спала с его глаз...»
Но пока она есть, какая-то непроницаемая пелена, и он ее вовсе не замечает, только изредка, сам себе удивляясь, делает открытия подлинного мира и подлинной меры вещей.
Он входит в дом Лукаса Бичема и...
«Сразу же запах, который он безоговорочно считал всю жизнь чем-то присущим всякому дому, где живут люди, у которых в жилах хоть капля негритянской крови».
Но, может быть, тошнотворный этот запах — печать не расы, а нищеты? Уже сам по себе вопрос — свидетельство маленькой революции во взглядах мальчишки-южанина.
Чик смотрит на портрет жены Лукаса. Портрет и впрямь необычный: негритянка сняла перед фотографом повязку, с которой черной батрачке на роду написано не расставаться. Но Чику видится уже «что-то страшное, что-то дико несообразное...»
Как же силен в человеке груз предрассудков, которых он не замечает, потому что это его собственные, кровные, родные предрассудки. Как же сладок их груз, как удобны они и привычны, сколько сил сберегают, освобождая от необходимости думать, делать свои выводы и оценки, принимать решения. Негры едят свою неудобоваримую пищу, потому что им так нравится. Негритянка должна быть батрачкой. Мэллисоны — непременно методистами... Почему? Разумного ответа нет. Так всегда было... Как будто будущее — это все то же неизменное прошлое. Почему весь город сразу же, с первой секунды, уверился в том, что именно Лукас убил Винсона Гаури? Да потому, что все всегда считали, что каждый негр только и думает, как бы из-за угла всадить белому пулю в спину, тем более этот старый строптивый Негр. Это тоже затасканное клише, фраза из Словаря, готовая к употреблению без раздумья. Фраза настолько всесильная, что ни у кого: ни у шерифа, ни даже у добродетельного Юриста, благороднейшего дядюшки Чика, не вызвала сомнения. Нужно было быть мальчишкой, с мозгом, еще не закостеневшим от стереотипов, чтобы, не особенно и веря в успех, попытаться по крайней мере проверить факты.
Как важно не дать предубеждениям застлать глаза, сохранить трезвость и широту мысли, способность понять, разобраться в чужой точке зрения, даже если она вовсе не похожа на твою собственную, а не отмести ее с порога как вредную и опасную ересь. Как важно сохранить простое человеческое свойство — умение сострадать. Маленький мальчик Чик Мэллисон из городка Джефферсон сумел сохранить и развить в себе эти качества. И он выиграл бой не только со страшным противником — слепой безрассудной Толпой, но и еще более серьезный — с самим собой. Потому что толпа страшна не только свойством крушить, сметать, затаптывать все на своем пути, но и способностью медленно отравлять каждого, кто хоть чуть ей поддастся, бездумностью, апатией, безразличием к Добру и Злу.
Но и просто сохранить человеческую способность мыслить — мало. Идеалы не консервы, их не сохранишь даже в таком темном и укромном месте, как собственная душа. Их нужно защищать, за них нужно сражаться. Отказ от борьбы равносилен предательству, полной сдаче позиции. Промолчал, ушел в кусты однажды — пиши пропало. Толпа возьмет свое...
Однако бывает же так, что вступать в борьбу просто неразумно — противник слишком силен или еще там что-нибудь.
В конце концов могут ведь обстоятельства быть сильнее человека?
Нет, считает Фолкнер, ибо человек таков, каким он себя мыслит, и может он то, на что решится. А если не решится, то как он будет жить «сам с собою дальше?» Как ответит перед собственной совестью, которая и есть первый и последний судья?
Защищать человечность, истину, справедливость любой ценой — призывает Фолкнер. Не давать себя убаюкивать предательским мыслишкам о всесилии врага и о том, что, мол, все равно ничего не изменишь. В конце концов «ведь не так уж много надо, в ту воскресную ночь оказалось достаточно троих, даже и одного может оказаться достаточно...»
И этот один можешь быть ты.
Проповедь? Конечно, но ведь проповедь идеалов, проповедь личной борьбы за идеалы во все века и у всех народов была долгом и обязанностью литературы.
И уж коль скоро речь зашла о проповедях, приведу еще одну цитату:
«— Да? — сказал дядя. И потом, выждав, сказал: — Да, есть вещи, которые ты никогда не должен соглашаться терпеть. Вещи, которые ты всегда должен отказываться терпеть. Несправедливость, унижение, бесчестие, позор. Все равно, как бы ты ни был юн или стар. Ни за славу, ни за плату, ни за то, чтобы увидеть свой портрет в газете, ни за текущий счет в банке...»
Он, конечно, резонер, дядюшка Гэвин, но эту его фразу я бы включил во все учебники человеческого бытия. Если, конечно, такие учебники могут помочь...
+++
По мнению известного литературоведа Ж. Дональда Адамса, «Свет в августе» и «Осквернитель праха» — две высшие точки в творчестве Уильяма Фолкнера. Но я о другом. Эти два романа словно перевертыши. В обоих случаях в центре действия одно и то же преступление: убили белого человека. В обоих случаях пойман негр-полукровка. В обоих случаях Город, все тот же город собирается его линчевать. Но это не одно и то же. Это ситуация и ее антивариант, зеркальное отражение. Неслучайно Лукас Бичем, в отличие от Джо Кристмаса, не совершил преступления. Лукас Бичем не Джо Кристмас, он его антипод, хотя и тому и другому суждено родиться и умереть, стиснув зубы. Джо Кристмас — белый негр, капля черной крови превратила его в парию. Лукас Бичем — черный белый, капля белой крови, что течет в его жилах, сделала его в собственных глазах равным любому белому. И тот и другой поставлены за черту, но одного сопротивление уничтожает как человека, другого поднимает до уровня человека. Одна и та же посылка в одних и тех же обстоятельствах развивается в совершенно разные выводы.
Конечно, художник ставил перед собой разные задачи. В первом романе Фолкнер хотел показать могущество обстоятельств. Во втором — всесилие человека. Но не только в этом дело. Мы снова возвращаемся к «странной» форме фолкнеровского гуманизма, к не менее «странному» фолкнеровскому фатализму. Да, каждый его герой несет на своем челе знак судьбы, но рок не над ним, рок в нем самом, каждый человек беременен собственным будущим, обрекает себя на собственное будущее, получает то будущее, которого он заслуживает. Даже если он его не заслуживает. Даже если он заслуживает куда лучшего. Писатель ведь судит не по при знакам успеха — карьеры или материальных обретений. У него внутренний, то есть нравственный, счет.
И все же — обстоятельства или человек? Какой ответ ближе к истине, какой из двух романов более правдив? Оба. Ибо нет простых ответов на вопросы бытия. Оба вместе — так, пожалуй, будет верней. Все творчество писателя в целом, вся сага о Йокнапатофе — это самое верное. Особенность этого писателя такова, что каждый следующий роман содержит в себе все предыдущие и все последующие тоже, те, что еще должны были быть написаны. Пусть в виде зародыша будущих мыслей — им еще предстоит развиться во что-то более зрелое, но они уже тут, уже воздействуют на все окружающее. Ибо «память верит раньше, чем вспоминает знание. Верит дольше, чем помнит, дольше, чем знание спрашивает».