В очень холодные времена американская литература спасала наши души
За все нужно платить. За лень, забывчивость, за неисполнение долга, за расслабленность. В последние дни в Нью-Йорке я даже не заглядывал в газеты. Куда они денутся, сообщения-однодневки? Дорога до Москвы далека, в самолете нагоню упущенное, легкомысленно утешал я себя, складывая кипы газет и журналов в сумку. И только когда самолет оторвался от аэродромной тверди, я узнал эту успевшую постареть новость: умер Роберт Пенн Уоррен — скончался от рака в возрасте 84 лет в своем летнем доме в Страттоне, штат Вермонт. Замечательного американского писателя, которому я стольким обязан, не было в живых уже три дня, а я этого даже не заметил.
Это была странная командировка. Две причины поднимают журналиста в дорогу: событие или тема. В Америке я всегда бывал под знаком события — встреча в верхах или президентские выборы, либо темы: положение черных, народная дипломатия, советско-американские отношения... Кто-то из моих коллег любит оперативный простор и работу в номер, кто-то предпочитает непривязанность к злобе дня, но в любом случае командировка — это охота за людьми и фактами, сбор материала. Это не значит, что ты несешься по единственному следу, ничего вокруг не замечая. Сформулированное дома задание становится ключом, формой приобщения к философской задаче познания иной страны, иной действительности — подобно тому, как фабула в рассказе или романе важна не сама по себе, она увлекательный способ пригласить читателя в мир авторских размышлений.
Впервые задания у меня не было. Я ехал — страшно выговорить — с целью исключительно церемониальной. Агентство Интерпресс сервис и Международный институт печати (IPI) удостоили меня своей ежегодной премии в области международной журналистики – Гласность была тогда мировым хитом - и пригласили в Нью-Йорк для вручения. Излишне говорить, что мы в журнале «Новое время» с признательностью отнеслись к такому выбору. Но психологически роль была нелегка. Про себя я называл ее «пуп Земли». Стены ООН, высший уровень встреч, включая встречу с генсеком Пересом де Куэльяром, торжественный прием — я знаю массу людей, которым весь этот дипломатический блеск подошел бы куда больше. Мне же по душе дистанция наблюдателя, свидетеля, хроникера. Дистанция — вот что составляет силу журналиста, основу его независимости. А тут я будто и не принадлежал себе, был частью ритуала, не мною задуманного действа.
Череда интервью — журналисту опять же пристало брать их, а не давать, завтраки, обеды и ужины — главная форма делового общения в этом городе. Поистине приходилось не щадить живота своего — во славу отечественной журналистики.
Среди многих меняющихся собеседников два были постоянными — генеральный директор Интерпресс сервис Роберто Савио, человек с ярко выраженным философским складом ума и глобальным видением проблем, и директор Международного института печати Питер Гэллинер — в круге внимания института я бы выделил одну идею: свобода печати как лакмусовая бумажка всех остальных свобод; состояние журналистики — степени ее независимости, противостояние бюрократическому всевластию — как доказательство и гарантия зрелой политической цивилизации.
О чем были все эти бесконечные нью-йоркские разговоры? Все о том же — о горбачевских новациях, о том, что происходит в СССР и как это отразится на остальных.
В принципе на Западе сформировались две точки зрения. Одна - я назвал бы ее позицией холодной отстраненности. Коммунистическая система распадается, декларируют ее сторонники, взгляните на то, что происходит в Польше или Венгрии, или в Китае, или ГДР. А о чем говорит собственный пример Советского Союза - разгул межнациональных страстей, всеобщий потребительский плач и стон? Семь десятилетий беспримерного социального эксперимента с партийной монополией привели к тому, что человеку не смогли обеспечить в достатке ни хлеба, ни мыла, ни личной безопасности.
Вторая точка зрения выделяет новые процессы гласности, открытости, демократизации, замирения с миром. За ними прослеживается общая закономерность — гуманизация советской модели, а это, в свою очередь, сулит возможность сближения двух систем, движение к единым общечеловеческим ценностям. Сторонники этой точки зрения — я назвал бы ее позицией участия — тоже с тревогой отмечают грозные письмена на стене, отсюда дискуссии на тему «Выстоит ли Горбачев? Выживет ли реформация в СССР?» Но тревожатся они как раз о том, не повернет ли советская история вспять.
Первая позиция дает своим сторонникам основание потешить идеологическое эго: мы, мол, всегда говорили, что коммунистическая идея порочна и обречена. Однако к вольному или невольному злорадству примешивается и озабоченность. Многие понимают или чувствуют, что катаклизмы на Востоке потрясут и Запад. И какую политику можно строить на таких посылках: помогать крушению социализма? мешать? Сидеть сложа руки? Выбор таков, что решать приходится: что хуже, ни одна из альтернатив не обещает лучше.
Эта безвыходность дает о себе знать самым неожиданным образом. Консервативные политики вдруг начинают публично сетовать на то, что, мол, в старые ужасные времена была зато... геополитическая стабильность. Да, она не устраивала Запад, но гарантировала предсказуемость. Когда «Нью-Йорк Таймс» поведала о подобных публичных откровениях заместителя госсекретаря Лоуренса Иглбергера, мой знакомый и автор нашего журнала Питер Марси прокомментировал это так. «Сегодня же напишу г-ну Иглбергеру письмо следующего содержания. Ваш идеал — кладбище, это единственное место, где покой гарантирован. Поторопитесь занять свое место на кладбище, ибо, пока мы живы, всегда есть опасность заболеть и умереть».
Вторая позиция исходит из того, что холодная война испустила дух. Нужно не реанимировать ее искусственно и не искать ей замену, а вплотную заняться поисками нового мира. Впервые появился шанс преодолеть трагический раскол цивилизации. Задача — использовать этот шанс века.
Среди моих собеседников были сторонники как первой школы мысли, так и второй, а чаще оба подхода перемешивались самым причудливым образом — так смешиваются в человеке надежды и предрассудки, добрые намерения и опасения, выпестованные прежним опытом. Отведать этот коктейль было, безусловно, интересно. Если бы при этом можно было побольше слушать и поменьше говорить самому. Странная официозность ситуации давила... Впрочем моральной поддержкой служило то, что вокруг были не только официальные лица, но и милые сердцу лица коллег, и среди них Юрий Рост, славящийся своей способностью оказываться вопреки всему на свете в нужный момент в нужном месте — в Мюнхене на Олимпиаде в миг агонии израильской команды, когда молодые жизни были принесены в жертву отчаянию и фанатизму, на Эвересте в дни штурма вершины или на тбилисской площади в ночь трагедии. Юра прибыл в Нью-Йорк самым экстравагантным способом — на паруснике со смешанным американо-советским экипажем. Мы шутили, что он потратил два месяца в пути, чтобы не оставить друга в беде и на час. Так оно в сущности и было.
Но это все так, к слову, чтобы прояснить рисунок моего психологического состояния, в котором были и доля двусмысленности, и ощущение пустоты и неприкаянности — без привычного дела, и раздражение на себя за обреченность плыть по воле волн. И я безропотно плыл, забросив даже газеты. И, конечно, должен был поплатиться. И час расплаты наступил незамедлительно, едва я успел мысленно помахать рукой в иллюминаторе стремительно удалявшейся американской земле.
Узнать о смерти Роберта Пенна Уоррена с таким опозданием было непростительно. Американская литература потеряла творца. Но ведь и в моей жизни свершился некий этап, а я только сейчас об этом задумался.
Писатель, поэт, эссеист, критик, учитель литературы, чьи книги — и это большая редкость —одновременно были любимы публикой — всегда в списках бестселлеров, и чтимы в профессиональных, академических кругах. Популярность без уступок расхожему вкусу. Эстетизм, способный увлечь отнюдь не только высоколобых интеллектуалов. Принято считать, что после смерти Уильяма Фолкнера в 1962 году Роберт Пенн Уоррен остался крупнейшей величиной американской литературы. Тем более интересно сравнить эти две фигуры.
Оба южане, а это особенное мироощущение, когда реальность и миф переплетаются, рождая атмосферу духовности, связи времен, ностальгии по прошлому, которого, возможно, никогда и не было, а на самом деле по идеалу, по красоте, по благородству человеческих отношений. Это восторг перед сильными личностями, не склоняющимися перед судьбой, и страсть на пределе. Это языковое буйство, словно бы рожденное изобильным солнцем — все цвета радуги сразу, самые сочные краски, созвездие пафоса и юмора, метафорический блеск, — нечто подобное мы встречаем и в южной ветви русской литературы.
Разница в масштабе. Не в том элементарном смысле, что один писатель меньше, а другой крупней. Это разница между писателем национальным и мировым.
Чем отличается Фудзияма от Джомолунгмы? И то и другое — признанные чудеса света. Но Фудзияма —японская гора, людской поток на ее вершину — это форма паломничества в Японию. Джомолунгма — верхушка планеты, здесь покоряют себя и мир. Шекспир, Толстой, Достоевский, конечно же, пики английской или русской культуры, высшие порождения национального духа, но это уже мировые вершины. Фолкнер среди них.
Национальный писатель дарит мировому читателю свою страну, делает ее понятней и ближе самым дальним и чужим. Люди за рекой или за морем те же люди, хоть и другие, но такие же, в сущности, как и мы. Мировой писатель уже самим своим явлением доказывает, что род человеческий един. Люди в соседней пещере не «они», они тоже «мы».
Уоррен автор классического американского романа. «Вся королевская рать» вышла в свет в 1946 году и сразу завоевала американцев. На русском языке роман появился в 1968 году и покорил нас без промедления. Перевел его блистательный Виктор Голышев, посредник культур с безукоризненным вкусом — это, кажется, была его первая работа, а за ней последовали «Свет в августе» Уильяма Фолкнера, и Торнтон Уайлдер, и Натанаэл Уэст, и совсем недавно «1984» Оруэлла. Что ни имя — то мир, произведения, без которых небосвод литературы ХХ века и мировоззренческий небосклон современного человека были бы критически неполны.
«Вся королевская рать» — политический роман, чья фабула, кажется, могла бы удовлетворить строгорежимный вкус советской идеологии. Его герой губернатор Вилли Старк так откровенно рвется к власти! Это ли не разоблачение грязи и цинизма американской политики и всего образа жизни? Но, странное дело, читатель не склонен торопиться с осуждением злодея. В Вилли Старке он обнаруживает странное обаяние, неуемную силу, неудержимую энергию... добродействия. И потому, когда в конце романа пуля молодого идеалиста настигает Вилли Старка в стенах луизианского Капитолия, читатель не испытывает злорадство, скорее сожаление. Это роман не о «грязной американской политике», а о трагическом конфликте между целями и средствами. И еще о любви и верности, о грехе предательства как о самом страшном грехе, о неизбывной надежде. А сцена безошибочно американская... И характеры стопроцентно американские.
А это, в свою очередь, подспудно рождало мысль: а не напраслина ли многое из того, что говорят и пишут у нас об Америке? В романе живут и умирают прекрасные, полнокровные люди. Их быт, заботы, конфликты, борьба выглядят по-иному, чем наши заботы и быт. У них иной темперамент общественных страстей и просто темперамент. Шутят — и то они по-иному. Но за всем этим разве не те же исходные движения души, не те же движут ими страсти?
И я написал об этом романе, и моя тогда родная «Комсомолка» напечатала то, что я написал, несмотря на отсутствие в моих заметках каких бы то ни было примет разоблачительного арсенала, без которых в ту пору не мыслилась международная журналистика. Это были мои первые публицистические заметки, увидевшие свет. Книга поразила мое воображение, и я писал для себя.
Так начался мой роман с американским романом. С той поры время от времени я испытывал неодолимое желание принять вызов той или иной американской книги и ее создателя. Каждый раз из подобной схватки я выходил побежденным, испытывая благодарность к победителю за его поразительную способность проникать в глубины человеческого духа и бездны социального опыта. Может быть, это ибыли мои самые счастливые часы в профессии. И что-то неуловимо менялось в моем отношении к самой профессии — международной журналистике. Я понял, что уже никогда не приму ее безоглядной узости, пропагандистской заданности, услужливости, черно-белого регистра. Что никакие ссылки на патриотизм или что угодно не отменяют вовсе таких вещей, как чувство меры, объективность, уважение к фактам. Что, даже имея дело с политикой с ее четко выраженными интересами, нельзя грешить против совести. И мне понравилось писать для себя. Американский роман спас меня как профессионала.
Возможно, это признание прозвучит претенциозно, но у меня есть оправдание. Мой личный опыт — не более чем частный случай общего правила, которое я бы сформулировал так: литература спасла мир. В самом деле, сколько в годы «холодной войны» с ее оголтелой конфронтацией было затрачено усилий, чтобы демонизировать «противника». Пропаганда по определению кривое зеркало. В фантастически искаженном зеркале тотальной пропаганды Америка представала исключительно городом желтого дьявола, царством бесчеловечности и зла. Но вот к нам приходила «Вся королевская рать», и от идеологических заклинаний и заклятий не оставалось и следа.
Лиха беда начало. Посрамление дьяволиады — ведь не конец, а только начало чудес, которые сулит мир вольной фантазии, именуемый литературой. Стоит в него погрузиться, и голова идет кругом от неожиданных встреч. Пенн Уоррен встречается с Распутиным, Фолкнер с Шолоховым, Айтматов с Воннегутом, Оруэлл с Гроссманом, Кёстлер с Солженицыным. Этих свиданий никто не назначал. Тем значительней перекрестки. Даже сюжеты порой совпадают, не говоря уже о духовных перекличках. Откуда бы это у писателей, разделенных географией, историей и социальными системами? Но, видно, действительно никуда нам не деться, одним и тем же воздухом дышим и задыхаемся от нехватки одного и того же. Политики сформулировали принцип глобальности сравнительно недавно. Настоящие творцы исходили из него всегда. Не было и не будет у человечества более значительного «джоинт венчер», чем гуманистическая литература. Она всегда исцеляла от ограниченности и распада.
Поклонимся вослед ушедшему от нас мастеру и скажем спасибо американской литературе. Она подарила нам истинный образ своей страны и в трудные времена спасала наши души.