«Don’t do stupid shit». Обама и война.
…Тем временем мы подошли к самой интересной для нас теме: уроки внешней политики, которые преподнес, но больше извлек Обама.
От своего предшественника он получил две войны — в Ираке и Афганистане. Восемь лет спустя, мысленно подводя итоги своего президентства, он с грустью заметит: «20 января я стану первым президентом Соединенных Штатов, который прослужил два полных срока во время войны».
Обама и война — любимая тема вечных оракулов наших ток-шоу. Сколько из них сорвали голос, доказывая, что Обама и есть война. И что страшней империалиста мир не видывал… Это явно эффект токования. Или удара током.
В распоряжении президента США беспримерные силовые инструменты, больше нет ни у кого на свете. Обама прибегал к ним осторожно и избирательно, как мало кто из его предшественников.
В придачу к оружейному арсеналу американским президентам передается чаша Грааля американской элиты – мессианский ореол. Америка — лидер, и потому мировой судья и полисмен. Так решено Богом и судьбой. Доказано ХХ веком… Принимая свои самые трудные решения, Обама старательно уходил от искушений мессианизма. И он учился.
Кандидат в президенты Обама различал две войны. Ирак он считал ошибкой, которую надо срочно выправить. Афганистан – оправданной необходимостью. Оттуда тянулись корни американской трагедии 9/11, их необходимо выкорчевать…
С погружением в реальность мировоззрение президента Обамы менялось. Как бы ни относиться к афганской войне, она не выигрывается. Упрямство этого факта тянуло за собой цепочку выводов, опрокидывающих былые представления. Война не сводится к военным операциям. Достижение стойкого мира требует и вовсе непосильной задачи — социального переустройства страны – жертвы. И Обама заговорил о конце войны.
Известен эпизод, как, открывая заседание совета безопасности, он, оглядев собравшихся в Ситуационной комнате Белого дома, заметил: «Я вижу, настроение у нас изменилось. Мы больше не готовы заниматься строительством (чужих) государств». Это осознание того, что построить в Афганистане подобие современной демократии — утопия, на деле даже создать местные вооруженные силы, способные эффективно противостоять Талибану, не получается.
Генералы наперебой сулили военные победы, а он упорно назначал сроки полного вывода войск из Ирака и Афганистана. Это была его сверхзадача – сверх любых возможных и невозможных целей.
На этом основании Обаму обвиняли хуже, чем в пацифизме – в военной глупости. У него есть блестящее алиби на сей счет – операция «военных котиков» в пакистанском Абботабаде, ей мог бы позавидовать сам Стивен Спилберг. Ликвидации Усамы бен Ладена мало? Прибавьте «космическую» атаку дронов, которая уничтожила десятки руководителей Аль-Каиды в самых потайных углах земли в разных странах Ближнего Востока. Но вести полномасштабную войну, которая посягает на баланс жизни и смерти американцев? Нет!
Если война это налог деньгами и кровью, то налог кровью Обама сократил с 7500 жизней — число погибших в Ираке (около 5000) и Афганистане (около 2500) американцев – до единиц. Деньгами – на порядки. За два года он потратил на войну с «Исламским государством» 10 миллиардов долларов, заметил он как-то в вечной полемике с агрессивными оппонентами, столько Джордж W. Буш тратил на Иракскую войну за один месяц.
Он дал слово американскому народу закончить эту двойную войну и не смог выполнить его – на сто процентов. Когда Обама пришел, в Ираке и Афганистане было задействовано 200 тысяч американских войск. Когда он уходил, в Ираке находились 4087, а в Афганистане 9800 военнослужащих США. Так что свое обещание он выполнил на 93 процента.
«Американцы научились, что куда трудней заканчивать войны, чем начинать их,- философски заметил Обама в Розовом саду Белого дома. – И тем не менее вот так заканчиваются войны в ХХI веке».
На самом деле, в ХХ веке Америка однажды уже получила урок, подобный Ираку и Афганистану. И даже в гораздо более тяжелой форме— во Вьетнаме. Об этом напоминает Мемориальная стена в Вашингтоне из черного мрамора, на котором выбиты имена 49 тысяч американцев, погибших в Индокитае.
Мемом той войны осталось фраза безымянного полковника, обошедшая мир: «Для того, чтобы освободить этот город, я должен его уничтожить». Безумная эта фраза трактовалась как свидетельство аморализма вьетнамской войны. В действительности это было гораздо более ценное признание — в невозможности не только выиграть эту войну, но и вообще добиться каких-то рациональных целей. Американская армия могла уничтожить Вьетнам, что она, увы, убедительно доказала. Но в джунглях гражданской партизанской войны она была обречена на неприемлемые жертвы и вынуждена была отступить. Шок от этого поражения получил название «вьетнамский синдром».
Армия ХХI века во враждебном социуме ХIХ века бессильна. Так расшифровывается «вьетнамский синдром».
Потом это поймут израильтяне. Лучшая армия Ближнего Востока не сможет справиться ни с Хезболлой, ни с ХАМАСом.
«Вьетнамский синдром» страховал Америку от военных авантюр, но поколение спустя память ослабла или ее усыпили, и старый имперский синдром взял свое. И теперь уже Обаме пришлось заново открывать эти трудные для победительного американского сознания истины. Утверждать их трудней вдвойне. Отчаянное и очень громкое сопротивление звучало и справа, и слева.
Консервативный обозреватель «Вашингтон пост» Чарльз Краутхаммер, который за восемь лет, кажется, не упустил не единого шанса, чтобы пнуть Обаму, написал эпитафию его курсу.
«Радикально переориентированная внешняя политика Обамы находится в руинах. Его видение заключалось в том, чтобы уйти от мира, в котором стабильность и «успех свободы» (Джон Кеннеди, речь при инаугурации) обеспечивались американской силой, и прийти к миру, управляемому универсальными нормами, взаимными обязательствами, международным правом и многосторонними институтами. Никаких более ковбойских авантюр, никаких односторонних действий, никаких Гуантанамо. Мы поднимемся на морально более высокий уровень дипломатии. Чистые руки, незапятнанное сознание, «умная сила». Это благословенное видение только что умерло ужасной смертью в Алеппо».
Замечательный случай, когда намеренно уничижительная критика против воли автора комплиментарна. Но вот и либеральный обозреватель «Нью-Йорк Таймс» Ричард Коэн, кажется, пишет, если не то же, то о том же.
«Нежелание Обамы твердо стать в защиту идеи свободы и повести свободный мир против автократии, так же как тон сожаления или скептицизма, который проявляется с его стороны каждый раз, когда ему приходится высказываться на тему о применении американской мощи, рассердил многих американцев. Это частично объясняет поддержку, которую получил Дональд Трамп, и это сделало мир более опасным».
Повод тот же — Алеппо. Один обвиняет Обаму в том, что он не предотвратил гуманитарной катастрофы. Другой, что Обама проиграл геополитическую партию Асаду и Путину. С разных сторон это одно и то же обвинение. Почему не вмешался? Вмешательство в глобальные конфликты – долг американского Демиурга.
Вопрос про Алеппо Обаме был задан в лицо. Почему в аналогичной ситуации с Бенгази США вмешались, а в Алеппо нет, спросили его на пресс-конференции в Белом доме. «У нас в распоряжении такой легкой опции нет»,- лаконично ответил Обама.
В схватке с идеологами и идеалистами американского интервенционизма он прежде всего реалист.
Дело не в Алеппо как таковом. Алеппо все же частный случай. Стратегический вопрос — что может Америка в кризисных ситуациях подобных Сирии или Ливии? Ну, сбросили, с Божьей и западной помощью, Каддафи. После патологии правления, длившегося сорок лет, туда ему и дорога… Вот только последствия оказались непредсказуемы. Прекрасные лозунги, вроде борьбы демократии против диктатуры, как это ни заманчиво, не описывают и уж точно не исчерпывают куда более сложного существа ливийской ситуации. После невольного ливийского афронта Обама стал предельно осторожен в Сирии.
Американская военная мощь может все. Но преодолеть хаос социального распада в далеком и чужом мире? Остановить гражданскую войну, где не понять, кто за что и против кого воюет и какие вурдалаки с претензиями не меньше, чем на вселенскую катастрофу, вылезут из ниоткуда?
Какими бы аргументами от геополитики и морали ни вдохновлялись фетишисты американского всемогущества, видение Обамы, его картина мира оказались реалистичней, чем у его громкоголосых оппонентов. Слишком велик риск завязнуть в чужих песках или болотах. Своей интервенцией Америка только разбередит чужие раны и вызовет на себя огонь всеобщей ненависти. Отсюда его первый ответ на все новые горячие точки планеты: американского армейского ботинка там не будет!
…Тем временем мы подошли к самой интересной для нас теме: уроки внешней политики, которые преподнес, но больше извлек Обама.
От своего предшественника он получил две войны — в Ираке и Афганистане. Восемь лет спустя, мысленно подводя итоги своего президентства, он с грустью заметит: «20 января я стану первым президентом Соединенных Штатов, который прослужил два полных срока во время войны».
Обама и война — любимая тема вечных оракулов наших ток-шоу. Сколько из них сорвали голос, доказывая, что Обама и есть война. И что страшней империалиста мир не видывал… Это явно эффект токования. Или удара током.
В распоряжении президента США беспримерные силовые инструменты, больше нет ни у кого на свете. Обама прибегал к ним осторожно и избирательно, как мало кто из его предшественников.
В придачу к оружейному арсеналу американским президентам передается чаша Грааля американской элиты – мессианский ореол. Америка — лидер, и потому мировой судья и полисмен. Так решено Богом и судьбой. Доказано ХХ веком… Принимая свои самые трудные решения, Обама старательно уходил от искушений мессианизма. И он учился.
Кандидат в президенты Обама различал две войны. Ирак он считал ошибкой, которую надо срочно выправить. Афганистан – оправданной необходимостью. Оттуда тянулись корни американской трагедии 9/11, их необходимо выкорчевать…
С погружением в реальность мировоззрение президента Обамы менялось. Как бы ни относиться к афганской войне, она не выигрывается. Упрямство этого факта тянуло за собой цепочку выводов, опрокидывающих былые представления. Война не сводится к военным операциям. Достижение стойкого мира требует и вовсе непосильной задачи — социального переустройства страны – жертвы. И Обама заговорил о конце войны.
Известен эпизод, как, открывая заседание совета безопасности, он, оглядев собравшихся в Ситуационной комнате Белого дома, заметил: «Я вижу, настроение у нас изменилось. Мы больше не готовы заниматься строительством (чужих) государств». Это осознание того, что построить в Афганистане подобие современной демократии — утопия, на деле даже создать местные вооруженные силы, способные эффективно противостоять Талибану, не получается.
Генералы наперебой сулили военные победы, а он упорно назначал сроки полного вывода войск из Ирака и Афганистана. Это была его сверхзадача – сверх любых возможных и невозможных целей.
На этом основании Обаму обвиняли хуже, чем в пацифизме – в военной глупости. У него есть блестящее алиби на сей счет – операция «военных котиков» в пакистанском Абботабаде, ей мог бы позавидовать сам Стивен Спилберг. Ликвидации Усамы бен Ладена мало? Прибавьте «космическую» атаку дронов, которая уничтожила десятки руководителей Аль-Каиды в самых потайных углах земли в разных странах Ближнего Востока. Но вести полномасштабную войну, которая посягает на баланс жизни и смерти американцев? Нет!
Если война это налог деньгами и кровью, то налог кровью Обама сократил с 7500 жизней — число погибших в Ираке (около 5000) и Афганистане (около 2500) американцев – до единиц. Деньгами – на порядки. За два года он потратил на войну с «Исламским государством» 10 миллиардов долларов, заметил он как-то в вечной полемике с агрессивными оппонентами, столько Джордж W. Буш тратил на Иракскую войну за один месяц.
Он дал слово американскому народу закончить эту двойную войну и не смог выполнить его – на сто процентов. Когда Обама пришел, в Ираке и Афганистане было задействовано 200 тысяч американских войск. Когда он уходил, в Ираке находились 4087, а в Афганистане 9800 военнослужащих США. Так что свое обещание он выполнил на 93 процента.
«Американцы научились, что куда трудней заканчивать войны, чем начинать их,- философски заметил Обама в Розовом саду Белого дома. – И тем не менее вот так заканчиваются войны в ХХI веке».
На самом деле, в ХХ веке Америка однажды уже получила урок, подобный Ираку и Афганистану. И даже в гораздо более тяжелой форме— во Вьетнаме. Об этом напоминает Мемориальная стена в Вашингтоне из черного мрамора, на котором выбиты имена 49 тысяч американцев, погибших в Индокитае.
Мемом той войны осталось фраза безымянного полковника, обошедшая мир: «Для того, чтобы освободить этот город, я должен его уничтожить». Безумная эта фраза трактовалась как свидетельство аморализма вьетнамской войны. В действительности это было гораздо более ценное признание — в невозможности не только выиграть эту войну, но и вообще добиться каких-то рациональных целей. Американская армия могла уничтожить Вьетнам, что она, увы, убедительно доказала. Но в джунглях гражданской партизанской войны она была обречена на неприемлемые жертвы и вынуждена была отступить. Шок от этого поражения получил название «вьетнамский синдром».
Армия ХХI века во враждебном социуме ХIХ века бессильна. Так расшифровывается «вьетнамский синдром».
Потом это поймут израильтяне. Лучшая армия Ближнего Востока не сможет справиться ни с Хезболлой, ни с ХАМАСом.
«Вьетнамский синдром» страховал Америку от военных авантюр, но поколение спустя память ослабла или ее усыпили, и старый имперский синдром взял свое. И теперь уже Обаме пришлось заново открывать эти трудные для победительного американского сознания истины. Утверждать их трудней вдвойне. Отчаянное и очень громкое сопротивление звучало и справа, и слева.
Консервативный обозреватель «Вашингтон пост» Чарльз Краутхаммер, который за восемь лет, кажется, не упустил не единого шанса, чтобы пнуть Обаму, написал эпитафию его курсу.
«Радикально переориентированная внешняя политика Обамы находится в руинах. Его видение заключалось в том, чтобы уйти от мира, в котором стабильность и «успех свободы» (Джон Кеннеди, речь при инаугурации) обеспечивались американской силой, и прийти к миру, управляемому универсальными нормами, взаимными обязательствами, международным правом и многосторонними институтами. Никаких более ковбойских авантюр, никаких односторонних действий, никаких Гуантанамо. Мы поднимемся на морально более высокий уровень дипломатии. Чистые руки, незапятнанное сознание, «умная сила». Это благословенное видение только что умерло ужасной смертью в Алеппо».
Замечательный случай, когда намеренно уничижительная критика против воли автора комплиментарна. Но вот и либеральный обозреватель «Нью-Йорк Таймс» Ричард Коэн, кажется, пишет, если не то же, то о том же.
«Нежелание Обамы твердо стать в защиту идеи свободы и повести свободный мир против автократии, так же как тон сожаления или скептицизма, который проявляется с его стороны каждый раз, когда ему приходится высказываться на тему о применении американской мощи, рассердил многих американцев. Это частично объясняет поддержку, которую получил Дональд Трамп, и это сделало мир более опасным».
Повод тот же — Алеппо. Один обвиняет Обаму в том, что он не предотвратил гуманитарной катастрофы. Другой, что Обама проиграл геополитическую партию Асаду и Путину. С разных сторон это одно и то же обвинение. Почему не вмешался? Вмешательство в глобальные конфликты – долг американского Демиурга.
Вопрос про Алеппо Обаме был задан в лицо. Почему в аналогичной ситуации с Бенгази США вмешались, а в Алеппо нет, спросили его на пресс-конференции в Белом доме. «У нас в распоряжении такой легкой опции нет»,- лаконично ответил Обама.
В схватке с идеологами и идеалистами американского интервенционизма он прежде всего реалист.
Дело не в Алеппо как таковом. Алеппо все же частный случай. Стратегический вопрос — что может Америка в кризисных ситуациях подобных Сирии или Ливии? Ну, сбросили, с Божьей и западной помощью, Каддафи. После патологии правления, длившегося сорок лет, туда ему и дорога… Вот только последствия оказались непредсказуемы. Прекрасные лозунги, вроде борьбы демократии против диктатуры, как это ни заманчиво, не описывают и уж точно не исчерпывают куда более сложного существа ливийской ситуации. После невольного ливийского афронта Обама стал предельно осторожен в Сирии.
Американская военная мощь может все. Но преодолеть хаос социального распада в далеком и чужом мире? Остановить гражданскую войну, где не понять, кто за что и против кого воюет и какие вурдалаки с претензиями не меньше, чем на вселенскую катастрофу, вылезут из ниоткуда?
Какими бы аргументами от геополитики и морали ни вдохновлялись фетишисты американского всемогущества, видение Обамы, его картина мира оказались реалистичней, чем у его громкоголосых оппонентов. Слишком велик риск завязнуть в чужих песках или болотах. Своей интервенцией Америка только разбередит чужие раны и вызовет на себя огонь всеобщей ненависти. Отсюда его первый ответ на все новые горячие точки планеты: американского армейского ботинка там не будет!
…Борт ВВС № 1. Журналисты, сопровождающие президента Обаму в поездке по Юго-Восточной Азии, пытают его насчет принципов его внешней политики. И неожиданно получают короткий ответ, который потом облетел все газеты: «Don’t do stupid stuff». Как выяснилось, редакторы подправили последнее словечко. «Don’t do stupid shit» – так это звучало в оригинале. Так или иначе это означает: «Не делайте глупостей!» Знатоки добавят аромата и экспрессии.
В другой раз Обаме задали схожий вопрос об итогах его внешнеполитических усилий, его собеседниками были историки. «Я не сделал больших ошибок», – ответил он.
Обаятельная недоговоренность – Трамп нас скоро полностью отучит от этого стиля. Хотя буйные исторические лавры обычно увивают более помпезные мемориалы.
Как полагается, Обаме досталось и за эти афоризмы. Куда, мол, подевалась «Дерзость надежды» (так называлась его знаменитая книга)? Критики высмеивали «пассивность» и «минимализм целей» этого его внешнеполитического кредо, противопоставляя ему визионерство его собственных программных речей в Каире, в Стокгольме при вручении Нобелевской премии мира, в ООН… Явление Обамы действительно пробудило фантастические ожидания нового мира, которые президент Обама не мог исполнить. Но полушутливый девиз «Не делайте глупостей!» в действительности шифровал очень серьезные вещи. В некотором роде это формула прощания со старым миром. Конверсия самой идеи американского всемогущества. Реальная метаморфоза политического курса.
Чтобы окончательно перевести обамовское «shit» на русский язык, приведу еще одно его высказывание, оно свободно от иносказаний. «Со времен Второй мировой войны некоторые наши самые дорогие ошибки произошли не от нашей сдержанности, а от нашей готовности ввергаться в военные авантюры», – заявил он не где-нибудь, а в кузнице военных кадров – Вест-Пойнте.
Военные авантюры – вот что такое, по Обаме, stupid shit.
Shit Родины, если использовать русско-американский сленг.
Столь дорогие ошибки непростительны! Америка останется глобальным лидером, но не потому, что она всемирный коп с самым большим кольтом на бедре. «Реальная власть – это когда ты можешь достичь того, чего хочешь, не прибегая к насилию», – повторял он не раз. Сколько помнится, Обама не пользовался словами Pax Americana. Обязательную для любого американского политика идею американской исключительности он с готовностью провозглашал, каждый раз трактуя ее, однако, как первенство в инноваторстве, прогрессе, в «мягкой» и «умной силе». Но это уже совсем другая идея.
Философия «Don’t do stupid shit» явно диктовала Обаме курс в Ираке и Афганистане. Если война – это налог деньгами и кровью, то налог кровью Обама сократил с 7500 жизней – число погибших в Ираке (около 5000) и Афганистане (около 2500) американцев – до единиц. Деньгами – на порядки. За последние два года он потратил на войну с «Исламским государством» 10 миллиардов долларов, заметил он как-то в вечной полемике с агрессивными оппонентами, столько Джордж W. Буш тратил на Иракскую войну за один месяц.
Когда Обама пришел, в Ираке и Афганистане было задействовано 200 тысяч американских войск. Когда 20 января 2017 года он ушел, в Ираке находились 4087, а в Афганистане 9800 военнослужащих США. Он дал слово американскому народу закончить эту двойную войну и не смог сдержать его на сто процентов. Он сдержал его на 93 процента.
«Американцы научились, что куда трудней заканчивать войны, чем начинать их, – философски заметил Обама в Розовом саду Белого дома. – И тем не менее вот так заканчиваются войны в XXI веке».
Февраль 2017 г.
В другой раз Обаме задали схожий вопрос об итогах его внешнеполитических усилий, его собеседниками были историки. «Я не сделал больших ошибок», – ответил он.
Обаятельная недоговоренность – Трамп нас скоро полностью отучит от этого стиля. Хотя буйные исторические лавры обычно увивают более помпезные мемориалы.
Как полагается, Обаме досталось и за эти афоризмы. Куда, мол, подевалась «Дерзость надежды» (так называлась его знаменитая книга)? Критики высмеивали «пассивность» и «минимализм целей» этого его внешнеполитического кредо, противопоставляя ему визионерство его собственных программных речей в Каире, в Стокгольме при вручении Нобелевской премии мира, в ООН… Явление Обамы действительно пробудило фантастические ожидания нового мира, которые президент Обама не мог исполнить. Но полушутливый девиз «Не делайте глупостей!» в действительности шифровал очень серьезные вещи. В некотором роде это формула прощания со старым миром. Конверсия самой идеи американского всемогущества. Реальная метаморфоза политического курса.
Чтобы окончательно перевести обамовское «shit» на русский язык, приведу еще одно его высказывание, оно свободно от иносказаний. «Со времен Второй мировой войны некоторые наши самые дорогие ошибки произошли не от нашей сдержанности, а от нашей готовности ввергаться в военные авантюры», – заявил он не где-нибудь, а в кузнице военных кадров – Вест-Пойнте.
Военные авантюры – вот что такое, по Обаме, stupid shit.
Shit Родины, если использовать русско-американский сленг.
Столь дорогие ошибки непростительны! Америка останется глобальным лидером, но не потому, что она всемирный коп с самым большим кольтом на бедре. «Реальная власть – это когда ты можешь достичь того, чего хочешь, не прибегая к насилию», – повторял он не раз. Сколько помнится, Обама не пользовался словами Pax Americana. Обязательную для любого американского политика идею американской исключительности он с готовностью провозглашал, каждый раз трактуя ее, однако, как первенство в инноваторстве, прогрессе, в «мягкой» и «умной силе». Но это уже совсем другая идея.
Философия «Don’t do stupid shit» явно диктовала Обаме курс в Ираке и Афганистане. Если война – это налог деньгами и кровью, то налог кровью Обама сократил с 7500 жизней – число погибших в Ираке (около 5000) и Афганистане (около 2500) американцев – до единиц. Деньгами – на порядки. За последние два года он потратил на войну с «Исламским государством» 10 миллиардов долларов, заметил он как-то в вечной полемике с агрессивными оппонентами, столько Джордж W. Буш тратил на Иракскую войну за один месяц.
Когда Обама пришел, в Ираке и Афганистане было задействовано 200 тысяч американских войск. Когда 20 января 2017 года он ушел, в Ираке находились 4087, а в Афганистане 9800 военнослужащих США. Он дал слово американскому народу закончить эту двойную войну и не смог сдержать его на сто процентов. Он сдержал его на 93 процента.
«Американцы научились, что куда трудней заканчивать войны, чем начинать их, – философски заметил Обама в Розовом саду Белого дома. – И тем не менее вот так заканчиваются войны в XXI веке».
Февраль 2017 г.