11 марта в камере гаагской тюрьмы скончался именитый узник Слободан Милошевич. Диагноз тюремных врачей – обширный инфаркт миокарда. По статистике сердечно-сосудистые болезни – убийца №1 на Земле. На счету этого безжалостного убийцы десятки миллионов в год, инфаркт миокарда – его фирменный кинжальный удар. Применительно к Милошевичу это рассуждение было сразу отброшено громкоголосым хором как заведомо ничтожное. В розыск был объявлен преступник не метафорический, а чисто конкретный, как элегантно выразился на днях, правда, по другому поводу наш мининдел Сергей Лавров. Фотороботы оказались размещены во всех наших СМИ. Трудно не узнать в них известную рецидивистку Карлу дель Понте, вот она с банкой проказы темной гаагской ночью подкрадывается к невинно спящему узнику… Или на крайний случай – коллективный портрет убийц в черных мантиях – судей Международного трибунала по делам Югославии…
В 1990-е годы на территории бывшей Югославии погибли 300 тысяч человек. Босняков, хорватов, сербов, албанцев. Мусульман, католиков, православных. По большей части неизвестных и несолдат. Два миллиона человек, спасая жизни, бежали от этого пожарища, бросив свои дома, превратившиеся в пепелища, чтобы никогда не вернуться к ним. Диагноз этой дикой в Европе конца ХХ века напасти – этнические чистки, геноцид. Он был поставлен далеко не сразу.
Какая связь между несчастным (и частным) случаем смерти в гаагской тюрьме и гибельной пандемией, обездолившей землю Югославии? Прямая. Причинно-следственная. Милошевич потому и оказался в этой мировой тюрьме, что именно он развязал эту жуть. Не он один. Но в списке главных югославских преступников новейшей истории он неоспоримо первый.
Сторонники Милошевича могут возразить: международный трибунал не вынес своего вердикта. С этим трудно спорить, это, как выражался популярный литературный герой, медицинский факт. Вот и Карла дель Понте вынуждена была признать, что «технически тот умер невиновным». Невольно вспоминается другой персонаж, который уважать себя заставил тем, что не в шутку занемог. Не вызывает сомнений, что и наш герой лучше выдумать не мог. За два месяца до вынесения неотвратимого приговора он скрылся от него способом, который не подлежит никакой апелляции или кассации. И что теперь, мы обязаны считать, что дядя Слобо был самых честных правил?
Не каждый исторический персонаж ухитряется попасть под Международный трибунал. Такое действительно надо заслужить. Между тем на суд истории попадает каждый.
Первый и главный вопрос политику на суде истории: чего он добился? Первый ответ, впрочем, стандартный – власти. Без власти нет государственного деятеля, нет послужного списка, тут просто нечего и не о чем судить. Настоящий допрос начинается именно с этого момента. Что подсудимый имеет сказать про цель, про средства, про результаты своего властвования? Чего, как и какой ценой человек, получивший в свои руки бразды правления, добился не для себя любимого, а для страны? Что именно приобрело или потеряло общество, пока он был у руля?
К власти Слободан Милошевич шел по трупам. В буквальном смысле. Мало того, что многие его противники насильственным образом исчезли с его пути. Своего ментора, чтобы не сказать крестного отца, – главу республики Сербии Ивана Стамболича, которому обязан всем, он убил дважды. В 1987 году политически, устроив переворот и отправив в отставку. А тринадцать лет спустя и физически, приказав его ликвидировать.
Предательство было его рабочим инструментом. Идеи он предавал с такой же легкостью, с какой и людей. К власти он пришел как правоверный коммунист (как полагается, взобрался на верхотуру номенклатуры, стал первым секретарем компартии Сербии). В критический момент он продал себя нации уже как пламенный националист. Чем убил двух зайцев сразу. Одним махом убрал всех конкурентов по руководству. И получил совершенно иное качество власти. Уже не глава бюрократии — партократии, а вождь нации, безраздельно распоряжающийся не только телами, но и душами людей, готовых пойти за ним и в огонь, и в воду.
Строго говоря, перебежка от коммунизма к национализму – еще не то преступление, которое стоило бы всерьез вменять Милошевичу. Когда он пришел к власти, государственный коммунизм уже был живым трупом – нам, пережившим СССР, это так же хорошо понятно, как и тем, кто пережил СФРЮ. Форма, каркас власти оставались. Содержание прохудилось. Узлы и блоки системы один за другим выходили из строя.
Социалистическая Федеративная Республика Югославия была пристанищем шести титульных наций – сербов, хорватов, словенцев, македонцев, черногорцев и мусульман (объявить мусульманское население Боснии – таких же славян по крови – нацией было теоретической или прагматической находкой Тито). По сути это было жесткое унитарное государство, совсем как СССР. Но по форме – тоже как СССР – квазифедерация из шести равноправных братских республик – Сербия, Хорватия, Словения, Босния и Герцеговина, Македония, Черногория. Плюс автономный край Косово (в составе Сербии) с сознательно плохо подсчитанным албанским большинством. Реальная демография и административные границы часто не совпадали. Межнациональная чересполосица на каждом шагу – потом она станет кровоточащей картой. Регламентированное братство народов обеспечивалось жесткой монополией политической власти и запретом на любые вербальные проявления национализма.
При этом у Югославии была своя специфика. Младшая сестра СССР – СФРЮ позиционировала себя как антипод СССР. Бросив вызов Большому брату, Тито сыграл отчаянную геополитическую игру. И сыграл блестяще. Много лет балансируя между Западом и Востоком, между социализмом и капитализмом, он стал как бы автором третьего пути, а свою страну сделал лидером «третьего мира». В полярном мире «холодной войны» это замечательно работало, но с потеплением мирового климата геополитические претензии Югославии растаяли. Обнаружилось историческое бездорожье, а вместе с ним и внутренние нестыковки. Особенно когда после смерти Тито диктатура разжала свою железную хватку. Священные заклинания и табу утратили свое действие. Оказалось, что старые национальные обиды, исторические счеты, взаимно пролитая кровь никуда не делись. Их просто замели под ковер, и теперь они вылезли на свет божий. Федерация затрещала по швам и фактически лопнула в одночасье, когда все шесть (семь) титульных национализмов почти одновременно подняли головы на земле Югославии.
Преступление Милошевича не в том, что из коммуниста он стал националистом. А в том, какого рода националистом он стал.
Из сегодня отчетливо видно, что распад СФРЮ (как и распад СССР) был неминуем. Не потому, что этого хотели Америка, Ватикан, Запад, германские псы – рыцари, тень Оттоманской империи, мировая закулиса. А потому, что разница в потенциалах и интересах элит, груз взаимных претензий и сверхценных идей – а они-то чаще всего и есть самое сильнодействующее в национальном сознании – оказались непреодолимы. Потому что СФРЮ оказалась утопией, искусственным конструктом. В конце ХХ века на территорию Югославии вернулся век ХIХ с его нерешенными задачами – создания национальных государств.
Это был неимоверно трудный вызов. И самым болезненным он был для Сербии. Первая среди равных югославских республик – точь-в-точь как Советская Россия в СССР, она была каркасом балканской мини-империи – пусть даже без всякой практической пользы для сербского (или в нашем случае русского) населения. На практике это означало бремя, зато с благородной отрыжкой – вечно свербящим имперским комплексом.
Что должен делать в таких условиях политик – националист? Помочь своей стране, своему народу в выполнении миссии национального становления. Постараться свести издержки процесса к минимуму. Что в первую очередь означает избежать крови.
Милошевич сделал все ровно наоборот. Он повел свой народ в тот самый огонь и в воду – против других народов Югославии. Части Югославской национальной армии он направил на подавление объявившей себя независимой Словении, а потом перебросил на Хорватию, следом сделавшую то же самое. Боснийские сербы осадили Сараево, сербы из Сербской Крайны взялись зачищать хорватов на территории этого анклава внутри Хорватии. Чего пытался добиться Слободан Милошевич? Сохранить старую Югославию в качестве уже ничем не прикрытой сербской империи? Поняв, что это невозможно, реализовать грезу о Великой Сербии – объединить все территории, дорогие или памятные сербским сердцам? Так или иначе, в распадающейся Югославии он не оставил иного способа решения проблем, кроме войны, и иного торга, кроме эскалации войны. Каждая эскалация приводила все к меньшему контролю за ходом военных действий и все к большему озверению всех против всех. Этнические чистки стали расхожим бытовым оружием. Взаимная ненависть достигла градуса геноцида.
Вот в чем заключалось его преступление и, если хотите, его предательство. Свою ничем не ограниченную власть в Сербии он использовал не для того, чтобы предотвратить и преодолеть трагедию Югославии. Он использовал югославскую трагедию, чтобы укрепить свою власть в Сербии.
Чужим Милошевич-война нес катастрофу. Но и своим он принес лишь крах. То, что он им посулил, и то, что они получили, оказалось в чудовищном разладе. Он предал всех, кого вдохновил – святыми лозунгами, на неправедные дела. Боснийских сербов сдал в Дейтоне. Сербов из Сербской Крайны оставил на растерзание хорватской армии. Косовских сербов бросил беззащитными перед лицом албанского реванша. Он развязал четыре войны и все их проиграл. Навлек на свою страну санкции мирового сообщества вплоть до «гуманитарных бомбежек» НАТО. Добился того, что она оказалась полностью деморализована и унижена. Скамья подсудимых была для него закономерным, заслуженным финалом.
Полное название Гаагского суда – Международный трибунал для судебного преследования лиц, ответственных за серьезные нарушения международного гуманитарного права на территории бывшей Югославии. Сейчас в его адрес летят пучки стрел. Не уберег Слободана. Не проявил должного гуманизма, не отпустил к нам на поруки. На пять лет растянул разбирательство – не иначе как растерялся, так и не смог подтасовать доказательства. Нет, это точно не наш самый справедливый и скорый на руку советский суд.
Конечно, Гаагский суд не стоит путать с судом истории. У него другой мандат и куда более ограниченная юрисдикция.
Ну, скажем, в том, что Милошевич убрал Стамболича, мало кто сомневается в Югославии. Это секрет Полишинеля. Но секреты Полишинеля не принимаются Гаагским судом к рассмотрению, только твердые факты. Подпись под приказом, например. Кто же, однако, отдает такие приказы в письменном виде?..
Югославская бойня была гигантским преступлением против человечества, самым тяжким после преступлений нацизма. Единого приказа, по которому она началась, не существует в природе. Югославская бойня состояла из тысяч конкретных преступлений против человечности. Человек, стоявший во главе политической, военной и карательной машины, имел прямое или косвенное касательство ко многим из них. И именно поэтому ему не было необходимости оставлять автографы под приказами. Значит, он чист?
Нет, это означает только, что суд в Гааге не может вменить ему эти эпизоды. Среди 60 конкретных обвинений, которые выдвинуты против него, нет не просто очень многого, нет самого главного, универсального обвинения. Это действительно для суда истории, который проявит все подписи под приказами, даже те, которых предусмотрительно не оставили.
Так, может быть, он действительно не нужен, этот необязательный, формализованный, крючкотвористый суд в Гааге? Прикрыть его немедля призывает разношерстная коалиция отечественных пассионариев, включая Думу в полном составе. Аргументы приводятся самые неожиданные. Ну, например.
В гражданской войне нет преступников (по-видимому, только герои). Преступления гражданских войн неподсудны международному суду.
Вообще-то войну, в результате которой Югославия распалась на несколько государств, вряд ли можно называть чисто гражданской. А во-вторых, что за вздор! В конце ХХ века город с всемирно известным именем и 300-тысячным населением подвергся прямо-таки средневековой осаде. Сараево расположено в узком каньоне — очень удобная мишень для пушек и пулеметов, которые боснийские сербы затащили на господствующие высоты. Так продолжалось 44 месяца подряд. Хладнокровный расстрел зданий и безнаказанная охота за движущимися мишенями – суверенное право?
Резня в Сребренице отличается от Орадура или Хатыни только тем, что обе враждующие стороны под эгидой ООН договорились считать этот район демилитаризованной зоной. Босняки даже были вынуждены сдать тяжелое оружие сербам – под гарантии голландского батальона ООН, который обязался предоставить им защиту. И тогда, взяв голубые каски на мушку своих танков, войска генерала Младича двинулись на Сребреницу. Резня, которую учинили на глазах у взятого в буквальном смысле в заложники мирового сообщества, – внутреннее дело? Чье – карателей?
Пассионарии, которые предлагают распустить Гаагский суд в пользу суда истории, лукавят. Милых их сердцу исторических преступников они хотят освободить от убийственных показаний жертв и реальных свидетелей. Выиграть время, предоставить им убежище в далекой и равнодушной истории – вот чего они добиваются.
Этого нельзя допустить. Исторические преступники, безусловно, заслужили вердикт современников. Именно для этого и нужен Гаагский, а также Багдадский и им подобные трибуналы. Неисправимая патология заключается в том, что всякий исторический преступник претендует на место в национальном пантеоне, на статус героя, который изначально выше гуманитарного права. Справедливо, когда он завершает свою карьеру на скамье подсудимых. И это правильный урок.